— Органы не отдадут!.. Че это, ломаться?! Экскаватор бы… У нас…
— А у нас в бочке квас. Запел! — перебил его с издевкой Матвей Егорович, страшно не любивший барыгу. — Ничего!.. Потрясешь пузом… Не рассыплешься!
Климов спорить не стал, увильнул. Бабы, толкавшиеся во дворе, оценили Манечку по-своему: «Опять Ваньте промахнулся! Вытянет она из него денежку, да и зафитилит, как Клавка!..»
Мужики скинули с лиц хмурость улыбками, представив Климова с лопатой и без деньги в кармане. А тот, блеснув на собравшихся во дворе большими зеленоватыми глазами, обидчиво качнул лохматой головой и первым тронулся вдоль берега, костеря вся и всех на чем свет стоит. За ним потихоньку потянулись остальные, вполголоса судача о нынешней жизни, поглядывая на просыпавшуюся реку, уже скинувшую туманы, разведя их по таежным распадкам.
— Политики там, на верхах, собачатся, а народ под пулями гибнет! — сердито ворчал высокий мужик, доводившийся Березиным родственником по ветви покойного деда Григория. — На кой нам эта Чехословакия?!
— Не скажи, — возразил Трифонов.
— Тише вы базарьте! — оскалившись, повернулся к мужикам Климов. — За такие речи…
— Ванька! А те ведь все едино. Те власть не нужна. Анархист! Ты как батька Махно…
— На че намекаешь, Колян?!
— А чего мне намекать? Я прямо скажу, что ты тунеядец! Одно слово: купи-продай! Спекулянт!.. и ворюга!
— Ну, ты! — взъерошился Климов.
— Хватит вам собачиться-то в такой день! — урезонил мужиков Петр Семенович, хромавший наравне со всеми, державший себя третий день строго, без росинки во рту, хотя хотелось загреметь по полной.
Замолчали. Август уже обкорнал день, и заря восходила медленно, не торопясь, как будто ждала, когда вдоволь насладятся мягкой прохладой начавшие жухнуть травы и осветлеют воды в реках и озерах.
На кладбище пришли, когда солнце уже перевалило хребет и долина на Белых берегах заиграла лучезарно. Петра Семеновича, по обычаю, пропустили за семейную ограду первым, где покоились все Березины от корня. Подойдя к свободному месту, по-хозяйски ткнул лопатой и сказал со спазмой в голосе:
— Для себя берег местечко! Эх, Сашка, Сашка! — слеза вылупилась в уголке глаза и застыла. — Вот ведь!.. — горчинка слышалась явственно. — Мне-то теперь придется за оградкой лечь…
Мужики стояли в скорбном молчании, оперевшись о черенки лопат.
— Хватит и тебе, — тихо спугнул тишину Матвей Егорович. — Ляжем рядком… Давай, мужики, пошире наметим. Гроб-то железный… Ну, с богом!
Вскоре приехали на грузовичке комсомольцы из Темирязевского депо, где работал Александр до призыва. И дело пошло быстрее. Старички, намаявшись на каменистой почве, присели на лужок, снова потекли разговоры:
— В сорок восьмом те же чехи бузили и сейчас постреляли наших ребят! Что за люди?! Им хлеб в руки — они дуло в пузо!.. — говорил двоюродный брат Петра Семеновича, живший по ту сторону хребта у Малиновских гор, шумно выпуская из широких, будто приплюснутых, ноздрей две струи дыма. — Им, понимаешь, свободу от фашизма дали! Не ценят, подлюки! Венгры бузили, поляки… опять чехи!..
— На весь народ не вали. Это фашистские недобитки! — Трифонов смачно матюкнулся, но тут же затих, поняв свою оплошность.
— На кладбище-то не больно расходись! — попрекнул его Матвей Егорович. — Святое место!.. А баешь ты верно! Гнилые западники! Они товарищи тогда, когда жрать хотят… Я еще в Первую мировую понял их натуру. Погодите, все забудут… И памятники воякам снесут!
— Ну, ты загнул, Матвеич! Чать, славяне!..
— Как там наши в районе? — перехлестнул разговор Трифонов. — Мне надо было ехать… Я бы Пыльнова разнес там!.. Вдребезги!
— Не гони волну, — встрял Климов.
К обеду, когда мужики уже вернулись с кладбища, к воротам лихо подкатил грузовой ДОСААФовский шарабан, крытый маскировочным тентом, с ядовитой зеленью. Из кузова выскочили четверо парней, загремели задним бортом. Из кабины вылез Алексей с водителем, а следом старшина. Окинув печальными глазами собравшийся вокруг народ, он сразу вычислил мать Александра. С одной стороны ее поддерживала Катерина, с мокрым от слез лицом, а с другой — Маринка. У Зои квело подгибались ноги. Старшина, побледнев еще больше, держа в левой руке дембельский чемоданчик Александра, приготовленный им заранее, четким строевым шагом приблизился к Зое и, кинув руку к фуражке, срывая голос на хрип, произнес: