— Господи! — схватилась за голову Анна. — Откель вас принесло?! Поморозились, поди?
— Скажешь!.. Чать не дети, — Трифонов, осклизаясь по полу в промерзших валенках и роняя комья снега на пол, поначалу выставил на стол сразу запотевшие бутылки, а потом, подцепив друга, квелого, как квашня, подвел его к лавке, уложил и, стрельнув черными очами, продолжил: — Здорова были!.. Ты отдыхай, Петя. Умаялся… Бычка зарезал и гуляю! Анюта, волоки закусь! Хотели зайти в профком за трешкой, да заблудились…
Матвей Егорович хохотал до слез. Анна, хмурясь, вытряхивала братца из полушубка, ругалась добродушно:
— Ну, балабожники! Треснуть бы вас по башке, может быть, поумнеете. Песок уж сыпется… А все гулянки. Старые алкаши! Ведра мало…
— Кто-о-о!?! Мы старые! — загремел на всю избу Трифонов. — Да нам еще молоденьких подавай! А-а-а, чего ругаться-то? Сейчас все пьют. Раньше я один страну пропивал, а теперь… — Он взмахнул клешнятой рукой и по-хозяйски утвердился за столом, кинув к порогу сначала валенки, а потом полушубок. — Давай, болезный, двигайся, — махнул он Ветрову рукой. — Вот тяпнешь стаканчик, и вся твоя хворь улетит к едрене-фене! Как говорят: не пьем, а лечимся, не через день, а каждый день, и не рюмками, а чайными стаканами…
Хохоча над прибаутками, Трифонова, Ветров сел к столу. А Трифонов продолжал уже серьезно, наклонившись к столу и вращая белками больших глаз:
— Я вот чего подумал, Матвей! Берлогу заприметил в одном месте. Хряпну мишку и тебя лечить начну… Уколы, таблетки — все это туфта, как говорит Алешка Ястребов. Мази наделаю… Селяночку сварю с травами из сердца… И побежишь ты, как лось!..
— Мазали и ели уж всякую всячину, — угрюмо отозвалась Анна, глядя на то, как по-хозяйски режет холодец Трифонов. — Клавдия из Ленинска чем только не поила. Полбарана отдали…
— Мазали да кормили не с тех рук, — оборвал ее Трифонов. — Ну да!.. Этот разговор не для пьянки. Петька дрыхнет…
Петр Семенович искусно выводил на лавке храпаки, тоненько посвистывал.
— Музыка! — поддел Трифонов. — За твое здоровье, Матвей!
Матвей Егорович спустя время, оживившись после первого же стакана первача, назойливо допытывался:
— С кем брать будешь бурого?
У него, у старого охотника, не раз ходившего на крупного зверя, спиртное высветлило азарт следопыта.
— Еще не прикинул, Матвей, — бубнил Трифонов, кусая соленое сало с чесночком. — Ныне довериться никому нельзя. — Губы его маслено блестели. — Алешку позвать — так тот зеленый патруль. Заорет на весь район: «Браконьер!» А летось лося грохнул, так от ляжки не отказался…
— Теперь он член райкома, — встрял Матвей Егорович.
— Да-а-а! Карабкается потихоньку мужик. — Трифонов еще раз наполнил стаканы. — Там ветру тоже хватает. Дуют, да не в ту степь! Потравили зверя сами, леса свели для наград, а теперь плачутся и охраной занялись. Думать не умеют наши главы. Говорят, Брежнев приезжал в Светлое, кабана ему подставили…
— Ты-то, лупоглазый, сколь зверья побил да леса повалил? — ругнулась Анна.
— Это не бабье дело! — посуровел Матвей Егорович, пьяно поводя рукой.
— Бабами сваи забивают, Матвеюшка! — огрызнулась Анна.
— Верно, Анютка! — вскинул обе руки Трифонов и неожиданно запел могуче:
Сидели и балагурили дотемна. Анна тоже пригубила глоточек и распевала с мужиками, пока не заслышала шум машин за окном, и засобиралась.
— Куды это ты?! — вскинулся Матвей Егорович.
— Алешка, кажется, приехал. Петра, поди, потеряли?!
— Кому он нужен? — оскалился Трифонов, подумывая: «Деньги в кармане, но до Айгира я уже не дотяну!»
Только Анна успела прикрыть за собой дверь, как Петр Семенович зашевелился и упал с лавки, громыхнув протезом. Вставая на корячки, с удивлением рассматривал всех, углы избы, соображая с большим трудом: «Где это я?!»
— О-о-о, проснулся, ваше благородие! — зарокотал Трифонов, легко, как младенца, усаживая дружка за стол, — аль не узнаешь? Забурел, мужик! Мы те граммульку на похмел оставили…
Петр Семенович, морщась, как от отравы, отодвинул стакан, так же молча пошел к вешалке, оделся и вышел на мороз. Мужики переглянулись удивленно. А Петру Семеновичу в голову ничего не лезло. И двигался он будто на автопилоте, ощущая себя в неприятной невесомости. По пути к дому Петр Семенович столкнулся на узкой тропке с Алексеем.
— Ну, погуля-я-ял, батя!