— Вот ведь незадача! — недовольно восклицал Трифонов, почесывая крутой, упрямый затылок, все еще в кудерьках, как у селезня. — Надо ехать к свояку на разведку, — решил он наконец-то. Хотя со свояком у него были большие разлады, когда тот пахал с ним на лесосеках, всегда надеясь на родственную скидочку. Но железный лесоруб правил бригадой жестко и блат ненавидел, хотя и с размахом пользовался своим положением.
Отпросившись на работе на три дня, пообещав Марфе привезти на воротник норку, Трифонов налегке, сунув только во внутренние карманы полушубка две бутылки «Московской», добытой в районе в спецмагазине для чинов, сел в поезд и поехал в сторону Челябы, по пути к которой стоит спецзаказник Светлый, напичканный по вольерам разным зверьем, подкормленным и почти ручным для услады охотничьего азарта высокопоставленных людей.
В другое время Марфа бы обязательно воспротивилась такой отлучке мужа, зная, что там будет гульба, ревнуя его даже к лесине, не задумываясь, подняла бы грандиозный скандал на всю деревню, но сегодня смолчала, потому что накануне ее Корнилович пришел домой трезвехонек и с целехонькой получкой. Ну а обещанный воротник уж совсем перевесил. Марфа от растерянности попервой даже потеряла дар речи, но потом все же ретивое не выдержало: «Ага!.. Мне норку, а сам зафитилит к матане!.. Жалко все же!.. Может, и вправду в Светлое?!» — мысли скакали вдоль и поперек. А вслух спросила:
— А че это тебя к Ваське-то несет?! Он, поди, не забыл, как ты ему по морде насовал! Сколь лет не якшались?
— Сойдемся! — твердо ответил Трифонов. — Мало ли по пьянке бывает. Вот тебе духи еще в нагрузку.
— Матаня отшила! — взвилась Марфа до визга. — Теперича мне суешь?!
— Да не ори ты! — поморщился он. — В нагрузку дали к водке.
В эту ночь Марфа легла в постель, надушенная до одури «Красной Москвой». Трифонов аж задохнулся, выскочил на волю, матерясь в темноту:
— Дура шпаклеванная! По каплям же душиться надо!..
Мир еле-еле восстановился. Еще не рассвело, когда Трифонов сошел на маленькой станции Светлой. Заходить в пришибленный к сугробам вокзальчик не стал, а пешком поперся к поселку по накатанной дороге, не дожидаясь рейсового автобуса, возившего туда и обратно два раза в день. «Пока жду, пяток километров отмахаю!» — думал он, топча хрустящую изморось.
Над горами недвижимо стояли морозные белесые туманы, сыпали в долину мелкую крупу. Прожектор желто высветил черное жерло пробитого в горе тоннеля, следом с рыком выскочил грузовой состав и запылил с перестуком по станционным стрелкам. На реке дыбился заструженный ледянкой вал, нагроможденный осенними первыми морозами. Возле контрольной будки охотничьего хозяйства сидела подслеповатая сучка, раненная еще в молодости зверем, поглядывала на незнакомца с подозрительным любопытством. Трифонов толкнул дверь проходной, та со скрипом открылась.
«Дежурных нет, значит, гости не отдыхают», — догадался Трифонов, заметив сквозь невидь измороси огонек в егерьской избе, стоявшей во дворе наискосок. Взойдя на богатое резное крыльцо, он согнутым пальцем настойчиво постучал в дверь, обшитую чеканной медью, позвал:
— Хозяева дома?!
Изнутри ни звука. Сквозь морось, шедшую через реку на хозяйство с гор, еле-еле было видно поселок, приземистые домишки, где жили егеря с семьями и приезжая обслуга. Чуть вдали, у березовой рощи, весело маячили флюгерки на острых куполах гостевых дач, а еще дальше — таежный колок, прикрывающий хозяйственные службы, вольеры и конюшни. Оттуда доносились неясные фырканья и визг. Вдоль навеса, где рядами стояли автомобили и снегоходы, позванивал бегунком на проволоке здоровенный пес, настороженно косился на топтавшегося на крылечке Трифонова, но голоса не подавал.
— В поселок придется идти, — пробормотал он, выпятив недовольно нижнюю губу. — С Васькиной бабой встречаться не хотелось бы… Моментом настроение попортит, да и старое припомнит. Зараза!.. — Он созлостью пнул дверь валенком, прошитым на головках кожей, и хотел уже сбежать с крылечка, как услышал сбивчивый и недовольный голос со сна: