— Пошли они все!.. — горячился он перед селянами. — Выродился народ! Рвачи все и крохоборы от головки и до низа! И смену себе готовят такую же!..
Трифонов пошевелил кочергой уголь в печке, разбив тускнеющий на глазах панцирь шлака, глядя пристально в красное нутро, пышущее жаром, опять думал не о предстоящей охоте, а о том, как оповестить об опасности соседей. «Въелось, как дробью пробило! — недовольно переживал он. — Фроловы еще те… Не уложил бы Алешка тогда старшого — жизни бы тут ему не было!»
Так и доехал он до лесоразработок возле печки, выпрыгнул первым из теплушки возле деревянной эстакады нижнего склада. Оставив зачехленное ружье и рюкзак в сторожке у старого знакомого еще по работе на лесосеках, пошел разведать обстановку у подъема на хребет, не дотянулись ли руки Борового туда.
Молодой тракторист «Кировца», уже изрядно помятого, только что проволок пачку хлыстов, отцепил автоматом воз и, не снимая колец чокеров с крюка, развернулся обратно на лесосеку.
— Ловко! — восхитился Трифонов. — А у меня десяток чекоровщиков работали. — Эй! — помахал он водителю. — Прихвати меня!..
Тракторист притормозил, выглянул из кабины.
— Чего надо?
Трифонов, неуклюже прыгая через обрезки и навал мусора, поспешил к трактору.
— Подвези в верха.
— Давай! — Тракторист покосился на черный и новый полушубок пассажира, подумал: «Начальник какой-то?!» А вслух добавил: — Боровой на четвертой ленте. Там повал идет вручную. Балочная машина не поднялась. Не изобрели еще… Да вон и начальник!
Трифонов поморщился, но деваться некуда, придется с Боровым встретиться. Дмитрий Боровой с бригадой только что спустился вниз на обед. Увидев Трифонова, выпялил от удивления глаза:
— Здорово были! Ты как тут? Что-то ты зачастил на наши деляны? — Боровой хитро прищурился.
— Каком вперед… Проветриться приехал. Больно-то не ори! Я тут тайно, — Трифонов всплеснул перед Боровым ладонью.
— Да ладно темнить! А мы только что вспоминали твой метод ручной валки. Отвыкли с машиной и как подступиться к лесине, не знаем. Может быть, после обеда поднимешься с нами и покажешь?!
— Вечером уеду, — соврал Трифонов.
У столовой, срубленной наспех, толпились лесорубы. Боровой раскрыл дверь перед Трифоновым. Сели за стол в сторонке. Положено бригадиру и итээровцам из другого котла.
— Любаша! — крикнул Боровой. — Еще одну чашку и ложку…
Из-за кухонной перегородки выплыла располневшая на казенных харчах жена Борового, спросила:
— Кому это? — Но, увидев Трифонова, расцвела в улыбке. — Корнилович?! Налью пожирнее…
— Как всем, — сморщился Трифонов.
Лесорубы уминали борщи и тушенную с мясом картошку молча. Боровой исподлобья поглядывал испытующе на «железного лесоруба», думал: «Точно берлогу он тут засек. Зачем ему медвежатина?! Ради азарта?! Непохоже… Будет фоловать — не пойду!» — твердо решил он, потянувшись за очередным куском черного хлеба, наваленного на стол горкой. — Не хватало еще на старости лет срок отхватить!» Он выхлебал щи, отодвинул чашку, глядя все еще с любопытством на Трифонова, заговорил тихо:
— Тут, Корнилович, почти стопроцентная спелость. Прироста нет и валим подряд, трелюя сразу с двух пасек. План гоним на двести…
Люба обслуживала пришедших на обед мастеров, прислушивалась к спокойному голосу мужа. Помогала ей рыженькая девчушка. Мужики, расслабленные и сытые, волгло, поводя глазами по избе, пополегли прямо на полу возле печки, сваренной из бочки-пятисотки, жравшей дрова кубометрами. Табачный дым сизым облаком витал под потолком.
— Ну, Любаша, спасибо за хлеб, за соль! Пошагаю к делу…
Трифонов напялил шапку на голову, вышел на мороз, попрощавшись со всеми. Боровой вышел проводить.
— Может, заглянул бы на лесосеку? — Боровой прищурился.
— В другой раз, Митя…