Руки, державшие баранку, вспотели в ладонях. Глядя на заснеженную дорогу, он лихорадочно думал: «Неужели докопались, кто убил Василия. Не могли! Цыплаков погиб… Хотя тогда народу там много было. Но не знали же кто?! Кто-то, значит, проболтался! Наши не могли… Братья копают… Значит, где-то бумага лежит…»
Эта неразгаданность еще долгое время будет его волновать и мучить, пока не придет время развязки.
На чистом, промерзшем до основания асфальте сетчатой паутиной плыла тягучая поземка. «Так и я несусь по ветру, и все время натыкаюсь на прошлое!» — с горечью пронеслось в мозгу. Он старался отречься от этих мыслей, внимательно прислушиваясь к надрывному гудению движка, когда передние колеса врезались в переметы, а задние рвали с воем резину на наледи.
— Не заводись и не газуй, — посоветовал Трифонов. — И дальний свет выруби… Надувы виднее будут. Что ты скажешь на Димкины угрозы?
— Собака лает — ветер носит…
Трифонов смолчал. А Алексей прислушался к совету и сбавил скорость, оставив одни подфарники. Но все равно буфер нет-нет да и вздымал каскады снега, бившиеся с мягким шипеньем о лобовое стекло.
Спустились вниз самокатом. Железнодорожный переезд был перекрыт полосатым шлагбаумом. Дежурная, плотная женщина из станционных, закутанная по самые глаза шалью, равнодушно провожала товарняк свернутым желтым флажком. В белой мути, неожиданно схлынувшей с гор, тонули пульмана, еле-еле виделись сигнальные огни на трубах завода, а деревня совсем сровнялась в снежных зарядах. Алексею невольно вспомнилось, как он шел по этой дороге, тогда еще проселочной, а на месте завода колыхались сугробы, истоптанные волчьими стаями. «Все движется. И баньки той уж давно нет, где я укрывался, — скакали мысли. — Дети выросли… А я все в прятки играю с жизнью…»
— Ну и чего там вы обсуждали? — перебил его мысли Трифонов.
— Подбедный все разоряется!
— Давно знакомы его песни…
— Как еще запоем, когда сырьевая база кончится. Вот снимет Боровой на Каменке последнюю лесину и все! Загорай!.. Да и сейчас планы горят синим пламенем. Премии уж забыли, когда получали. Ну, чего она не поднимает шлагбаум?! — возмутился Алексей.
Трифонов глядел на дорогу, на то, как дежурная на переезде не спешит открывать путь, заговорил медленно:
— Некоторые глупые людишки базлают давно, еще с великих хрущевских перемен, что рекорды не нужны. Заграницу ставят в пример! Да и, дескать, для стахановцев тепличные условия были. Не скрою… Помогали. А без этого как?! Зато за нами все тянулись. И планы делали не языком и приписками, а руками и по правде! Сейчас планы горят оттого, что посадили всех на оклад. Лодырям лафа! Есть норма — нет нормы, а свое он получит завсегда да еще скандал устроит, ежели бригадир мало припишет. Ну и чем была плохая старая система? Ломать не строить! Душа не болит! И Колька Березин в этом деле не последний… Сотворил башню, а она не устояла… Теперь вон еще один проект. За Бересеньку взялся. Ничего из этого хорошего не получится, Леха! Уж поверь мне. Деды еще говорили, что от старицы протока подземная есть, потому и озеро не переполняется. А идет она как раз по гриве…
— К Березину прислушиваются не только в области, — перебил его Алексей.
— Брось ты, Алешка! — рассердился Трифонов. — С фронта пришел соколом, а сейчас драная курица, хоть и на высотах обитается! Машина… брюшко… Потому Зойка его обходит. Против Сашки он не тянет. Чинуша! Поехали… Баба шлагбаум подняла…
Машина лихо скатилась под горку к мосту. В заволоклой снежной пелене притулилась деревенька, а горы и тайга совсем упрятались в этой мороси. Алексей заезжать в ворота не стал, а приткнулся радиатором в сугроб возле калитки. На шум машины выскочила Катерина в шубейке внакидку. За ней поспешали дети, а уж позади всех дымил самосадом Петр Семенович, поскрипывая протезом.
— Привет, селяне! — выкрикнул Трифонов, с трудом вылезая из салона, пропахшего табаком. — Мужика тебе, Катерина, приволок. А то бы сидел еще на совещании… Ха-ха-ха!
— Мели, Емеля! — выкрикнул Петр Семенович. — Вечно ты, дылда, смехи заводишь. Баба и вправду соскучилась.
— Ну, теперь разговеется! Ха-ха-ха! — снова заржал Трифонов, перелезая через снежный бруствер к своим воротам.
А Катерина и вправду была рада, припадала боком к Алексею, глядела во все глаза в лицо.
— Наконец-то! — радости не было предела. — Думали, уж резону нет седни ждать. Баня стынет… Правда, батя все подтапливает. Зойка пришла из больнички, сказала, что с перегону ты вернулся. Звонили из Темирязевки… Заездили мужика…