— Засквозило, мать ее! — ругался Трифонов. Березин ему поддакивал:
— Да-а-а!.. Вечно березняк этот держал ветер из ущелья. — Понесло-о-о! Теперя на огородах пустыня вырастет…
Спиленный лес завод не принял, несмотря на уговоры Борового. Тогда он распорядился свезти березовые коротыши на Атамановский дровяной склад, затоваренный по самые уши. Петр Семенович и тут смикитил в свою пользу. Он перехватил у прогона рычащий КрАЗ, полный бревен, встав врастопырку на пути. На повлажневшей от солнца дороге лесовоз повело в сугроб, как по маслу.
— Ты шо, дед?! Слепой или чокнутый? — чуть не вывалился из высокой кабины мордастый водитель. — А ну, топай, а то намотаю кишки на колеса!..
— Че ты разорался-то? — прищурившись, спокойно заговорил Березин. — И не слепой и не чокнутый… Может, от меня тебе польза будет. А ты, «намотаю, намотаю»! Бабе своей мотай…
— Ну! — шоферюга уже хотел выйти и столкнуть старика в сугроб. — Какая еще от тебя наварка? Топай от греха!
— А вот! — Петр Семенович, воровски оглянувшись, притиснулся к подножке, распахнул брезентовую сумку, с которой ходил рыбачить. — Первач!.. Свали на зады бревна…
Мордастый мужик сразу подобрел и сдался.
— Лады… Показывай, куда валить…
Лесовоз, пропахав проулок и сломав жерди, огораживающие огород, автоматом свалил бревна и ушел через старицу, хлюпая скатами по воде, подсаживая вязкий, но еще прочный лед, за новым грузом.
Петр Семенович лазил по коротышам, глядел на солнце, потирал от довольства руки, подумывал удовлетворенно: «Теперь и не надо с Атамановки везть. Самогон — самая верная деньга сейчас. На бумажки… и мыша не заведешь… Перезимуем!»
Алексей наткнулся на кучу леса уже перед маем, когда дружно сошли снега, разругался:
— Батя! Зачем тебе енти дрова?! Скоро сносить будут… Все чего-нибудь удумает. А узнают? По району уж слушки ползут, как вы тут антисоветчину орали… Да еще дрова. На два червонца тянет. А то и на вышку! Ладно, отправят к Харламову подметки зэкам чинить…
— Правду, что ли?! — тесть притворно вылуплял глаза. «Испугал бабу этими самыми!» Но все же беспокоился до той поры, пока не перепилил и не уложил дрова в поленницу под навес с помощью Ветрова и Трифонова. Помогли и бабы с ребятишками.
— Алешка гвоздя не возьмет! — рисуясь, говорил онмужикам. — A теперь пусть докажут! Поленья не меченые… Ха-ха:ха! А ругали Советскую власть не мы, а шаромыжники с Айгира. Так и говорите, ежели припрут к стенке…
Бригада строителей мост так и не закончила. Приехали понтонщики, за час с хвостиком развернули на воде понтоны, и техника, скрежеща по ребрам гусеницами, благополучно переправилась на ту сторону. Матвей Егорович Ветров, не дождавшись катера из-за того, что военные перекрыли русло, спустился ниже, сел на бережок рядом с курившим бригадиром плотников, грубоватым и наглым мужиком, гонявшимся где-то по северным тундрам за длинным рублем, пока не отморозил по пьяни пальцы левой руки, и теперь махал топором одной правой, подзудил, кивая на вояк:
— Вот, Васька, как надо рубить. А ты!.. В день по гвоздю забиваешь. Валяешь дурака и людей затягиваешь!
— Не твое собачье дело! Мне этот мост вообще до фени!..
— Ну да!.. Мы пахали…
— Зануда! — вконец обиделся мужик, собирая в сумку инструмент. Правый карман с утра прожигал пузырек с тройным одеколоном.
То ли медвежье сердце и разные мази, изготовленные на внутреннем жиру Трифоновым по какому-то одному ему известному рецепту, то ли природная российская живучесть, не раз выручавшая старого воина, а только к полой воде вышел мужик на бережок своими ногами и погнал катер по стремнине, с радостью созерцал берега, орудуя ловко штурвалом. От волнения командовал сипло, по-сычиному:
— Заводи тросы!.. Так, Гришка!.. Ниче-е-е! Еще походим…
Григорий, радуясь за старика, ухмылялся, глядя на то, как выводит Ветров на стремнину сплотку из бревен, чудом разминаясь с каменными лобинами шиверки, покрикивал:
— Ну и лады!.. Бересенька-то лучше всяких докторов… Зиму-то я кажну ночь видел, как стою за штурвалом. Уходил по реке и будто бы все мели вымерял, да в лоцию заносил. Вот до чего породнился!
Ветров не смахивал попервой слез, выжатых встречным сырым ветром, швырявшим по реке волнение. Теперь, как и раньше, он ежедневно поднимался на палубу, часами теснил бревна в порт, а приморившись, годки-то уж не те, сидел тут же в рубке, курил свою трубку, подсказывал рулевому, глядя на шумное месиво бревен, толкавшихся в запани, словно рыбины в неводе: