Растирая до красноты широкую шею махровым полотенцем, встал перед овальным трюмо, вокруг которого в рамках висели фотографии родни и детей. Особенно задержался на детях. Первенец! В летной форме, с погонами лейтенанта на широких плечах, стоял среди выпускников Омского вертолетного училища. Сейчас подполковник… Быстро подрос званиями в Афгане. Такой же рослый и сильный, как отец, он возглавлял правый фланг и резко выделялся среди однокурсников. «Как в кабине умещается? — ухмыльнулся Барыкин. — Ему бы гаубицы таскать!.. Я тоже правофланговым был!.. Барыкин надолго задумался, вспоминая свою службу, войну, потом вот здесь, в каменоломнях. — Судьба! Кидала она меня в ямы и в чисто поле!.. Катала по степи, как верблюжник! Барыкин с трудом оторвал взгляд от широкого лица сына, перевел медленно на дочь. Больше всего он гордился своей любимицей и умницей, схожей статью и лицом с матерью. Перемешалась татарская кровь с русской да выдала красавицу, какую не сыщешь по всей Азии. Настена — ученая, растениевод, доктор наук в двадцать-то с небольшим лет. Об ее опытах с хлопком на землях Узбекистана писали даже в центральной газете. Мать бережно хранит вырезки в семейном альбоме. А вот внуков-то Барыкин так и не дождался еще, даже обижен был, когда Олежка заявил, приехав на короткую побывку в Марьинское: «Какие дети, батя?! Я уж два раза горел и чуть в лапы не попал к духам! Ладно, Ястребок, рискуя жизнью своего батальона, отбил!..»
Больше об этом Барыкин не заикался. Настена, так та посмотрела на него, как на чудика. Барыкин с полгода раздумывал над жизнью нынешней молодежи: «Бывало, торопились обжениться да детей нарожать. Хотя, я сам… Но я Розу ждал!»
Заговорил он с женой об этом только тогда, когда наконец-то удалось вырваться в отпуск, раздобыть путевки и махнуть в Крым. Роза давно толкала его на это. Жизнь катится, как колесо, а бабе хотелось хоть глазком глянуть на далекую родину, уже полузабытую, но в сердце оставленную навсегда. Крымчане, сосланные после войны в Казахстан, оттрубив положенные ссыльные сроки, еще при Хрущеве, получив разрешение, неспешно, с опаской, семья за семьей трогались в дальний путь, в неизвестность, обещая прислать весточку о житье-бытье, как только устроятся. Но в письмах утешений было мало. А потом и вовсе замолчали. Уехали и как в воду канули! До кончины матери у Розы мысли еще теплились, а с уходом последнего родного человека как-то иссякли. И уж не манила к себе земля предков. Напоследок мать, уже лежа на смертном одре, с трудом прошептала: «Не мучай себя более, дочка! Видно, не суждено!.. Живи и помни…» Но Роза стала забывать. И только тогда выплыло детство из далекой туманной невиди, когда они сели с Василием в поезд. Как-то сразу ей показалось, что жизнь, в которой она жила до войны, в оккупации и в Казахстане, не уходила, а была рядом. Барыкин заметил беспокойство в глазах Розы, оглядывающих перрон, где шумно лезла в вагон детвора, отправляющаяся на отдых в «Артек». Он подумал, что Роза сожалеет о тишине в доме без детского шума, поэтому и скатываются слезинки по ее щекам.
— Да-а-а! Застоялись Олежка и Настена! Ну, ничего! Будет и в нашем доме внучатый писк!.. Попомни мои слова… — Он ласково обнял жену, пытливо глянул в лицо, добавил: — Радуйся!.. Через четверо суток Крым-пески…
— Кончился бы уж скорее этот Афганистан! Душа вся изболелась…
Василий смыл с лица улыбку, шевельнул желваками скул, твердо сказал:
— Кончится! Скоро кончится… Замирятся… Да и Олежка наш не лыком шит! Не пропадет. Давай-ка мы на дорожку тяпнем наливочки. Брянцев мне удружил. Пока, говорит, доедешь, пересохнешь весь.
Барыкин достал из сумки бутылку из-под шампанского, медленно разливал по стаканам, радовался:
— Вишь, вишенка-то играет! Брянцев стращает, что добудет за любые деньги виноградаря и вырастит тут лозу…
Поезд тронулся. Роза проводила взглядом Марьинский перрон, сказала задумчиво:
— Померзнет, поди?!
— Про сады тоже так говорили. А смотри, сколь в прошлом году яблок и вишни было?! Груши, правда, померзли. Ну, за путь-дорожку! Брянцев всего добьется!..