— Крепкая, поди, — Роза боязливо коснулась края стакана, но потом, по-доброму улыбнувшись мужу, выпила.
Вместо четырех тряслись до Симферополя шестеро суток. Ладно, Василий сумел пробить в управлении место в командирском купейном вагоне на два человека, а то бы окочурились за дорогу. Роза всю дороженьку, пока не садились сумерки на чужую землю, просиживала у окошка, как могла припоминала путь, виденный тогда сквозь проволоку, колючками опутавшими маленькие оконца краснух-телятников, но вспомнить ничего не могла. Даже Симферопольский вокзал с новым пристроем, шумный и полный отпускников, она не признала. А уж когда приехали в родное село Раздольное, Роза разочарования скрыть не могла. «Господи! Как все изменилось за годы?!» Покидали они тогда село, раздрызганное войной, утонувшее в грязи, в сырости и в отчаянном всплеске людских душ, покидавших родную землю, может быть, до скончания века. А сейчас цветущий городок, аллеи каштанов, толпы отдыхающих в скверах и парках. Они до вечера бродили по улицам, искали дом, где жили Умеровы, но на том месте раскинул свои корпуса санаторий, весь в буйно цветущих розах и акациях.
— Да никого искать не надо, — поджав губы, проговорил Барыкин, выискивая глазами, где бы хватануть холодного сухого винца. — Поехали в Евпаторию… Отдохнем и в Казахстан…
Дорога широкой асфальтовой лентой, блестевшей на солнце зеркально, бежала к морю через голые склоны Тарханкутской гряды. Все оказалось незнакомым. А помнится, еще до войны, когда была малышкой, отец возил на конной бричке всю семью в город-курорт к родне по пыльному каменистому тракту, будто перепаханному огромным плугом…
И все!.. Не стала Роза искать тут связей с бывшими ссыльными. Накупались вдоволь в теплом море, подлечились и домой…
Барыкин с трудом оторвался от воспоминаний, стал деловито собирать стол. Все в поселке знали, что у Машки можно добыть любую выпивку. Богатенькая стала бабенка, уж все реже и реже вспоминала своего дорогого Марьина, упокоенного на огороде в обихоженной могилке, придавленной камнем. Время вставало между ними неумолимо. А Роза вое так же легка на ноги, как и в молодости, что-то подзадержалась у соседки.
— Рассплетничались! — проворчал он, медленно и с неохотой одеваясь. Выходить на мороз ему очень не хотелось. — Кишка кишке бьет по башке… А тут!.. Кажется, Паляй вчера приезжал. Жалуется, поди, что он сынка к воровскому делу пристроил. Ну, да! С кем поведешься — того и наберешься. Пройдоха вырос! Весь в отца да и, пожалуй, выше прыгнет…
У окованных ворот Марии Марьиной дорогу Барыкину преградил низкорослый первогодок-милиционер, одетый в модную ныне камуфляжную форму и с автоматом на груди. «По следочкам Паляя приехали!.. Сорокин, наверное? Все не успокоится и рыщет, как волчара!» — подумал Барыкин и спросил у милиционера:
— Ты чего, — Ромка, тут ошиваешься да еще с Калашниковым?
— Дознание с обыском делаем, — важным тенорком пропел тот, поправляя шапку. — Накнокали наркоту… Тетка Маша повязана…
— Серьезное дело пришили, — перебил его Барыкин. — Ты подвинься с тропки, а я пройду.
— Не положено!.. — взъерошился было Ромка, но не успел моргнуть глазом, как очутился под забором в сугробе.
— Да я!.. Да я!.. — захлебывался от злости парнишка, живший за прудом. — Стрелять!..
— Отдохни малость!
Барыкин, тяжело топая, пошел к крыльцу, давя подошвами валенок морозную кроху, взбитую коваными ботинками милиционеров. «Видать, много народу?!»
В раскрашенных морозными узорами окнах горел свет и слышались мужские голоса. На резкий звук примороженной двери в избе все обернулись, насторожились.
— Свои! — добродушно пробасил Барыкин, разом окинув помещение, забитое людьми и табачным дымом. В переднем углу, прямо под старинными образами, прижавшись к друг другу, сидели испуганные Роза и Мария. У Марии взгляд был вымученный и страх сковал тело. По полу раскиданы вещи. Дубовый массивный платяной шкаф, приобретенный еще живым Марьиным у ссыльных краснодеревщиков за бесценок, сиял черной пугающей пустотой. На столе куча документов и фотографий. Тут же поблескивали ордена и медали покойного мужа. У порога, где потягивал ветерок в дверные щели, на табуретке прел начальник поселкового отделения милиции в синей шинели, подбитой лисьим мехом. Страх и жара выжимали из тучного тела последние соки. Во рту наждак, а мысли скачками мчались, охваченные запоздалым раскаянием в мозгу: «Дурак, позарился!.. А ежели Машка расколется, что я в деле, то мне кранты!» Начальник не брезговал брать по-малому и по-крупному, а Петр Паляев ходил по Марьинскому открыто, проталкивая наркоту по всем направлениям.