Вскоре дрезина выкатилась за стрелку и побежала к долинке, падающей в тугаи, где еще совсем недавно Барыкин охотился на диких козлов. Ныне тут людно и свободно. Давно уж нет путающей все склоны колючки, совхоз обработал земли до самого уреза Сарысу, приспособив их под огороды, снабжая овощами весь сельсовет. Барыкин уже в который раз вспоминал, как по лощинке, где сейчас проложена железная дорога, уходящая в Рудный, в шахтерский молодой город, построенный после того, как прикрыты были тут зоны, Петр Паляев и Алексей Ястребов бежали по промозглой сырости к камышовым зарослям, а он ждал их возле лодки. «Рисковый был совершен побег, — подумал он. — А я так и не знаю, что они чувствовали, когда лежали рядом с мертвяками в Яме, наблюдая потом с кромки карьера за расстрелом своих товарищей. Да-а-а!.. Ястребову были близкие друзья, а Паляю… Кто знает, может быть, и у пахана трепыхнулось тогда сердце. Только он молчит об этом».
3
Мария Марьина вернулась в Марьинское ближе к весне, когда вот-вот наступили оттепельские деньки, вместе с Паляевым Петром и сыном, вытащенным каким-то чудом с нар Хорогского СИЗО, где он томился под следствием с июля прошлого года за контрабанду наркотиков. Может быть, следователи не накопали достаточных улик и доказательств его виновности, а может быть, лохматая рука Паляя запросто выудила его из камеры. Приехали они на белой «Волге» с ташкентскими номерами в полночь, когда село уже заснуло под неожиданную февральскую капель, журчавшую с крыш совсем по-весеннему. Тепло, дохнувшее с юга, разом поглотило и слизнуло морозную изморось, и зашевелились по степи снежные пласты, ухая со склонов гор легкими лавинками. Люди удивлялись: «Раненько тепло грянуло! Как бы морозы в мае по голу не вернулись?!» И спешно окучивали яблоньки и груши в садах снегом…
Мария, с бьющимся от волнения сердцем, открыла дверь в нахолодавшую избу, пахнущую нежилым духом, мышами и сыростью, присела на холодный диванчик и, тяжело вздохнув, расплакалась. Родимое гнездо! Тут вся жизнь, а придется все кинуть!.. Могилку отца, эти стены и память, глубоко засевшую в сердце. Она только сейчас поняла, как тут все дорого. «Господи! — прошептала она. — Помоги мне осилить все!»
Петр Паляев, погрузневший и вальяжный, все еще в лоске, как подобает настоящему законнику, вершившему большие тайные и явные дела в воровском мире на широкую ногу, тихо заговорил, понимая состояние своей сожительницы:
— Ты, Маша, больно-то тут не рассиживайся. До света надо слинять… Собирай барахло… А я пока навещу мента, да и к Барыкину надо заглянуть. Много узлов не вяжи… Все у нас будет внове. С домом и могилкой позже решим.
— Как же так?! — развела руки Мария. — Прибраться бы… А кто за могилками присмотрит?! Ну, Миша на кладбище, там не тронут, а батя?! Дом растащат, могилку сроют. Народ ныне…
Паляй поморщился. Он не любил, когда она вспоминала своего бывшего мужа-вохровца.
— Летом выроем косточки Озера и похороним на московском кладбище с почетом, — проговорил нервно Петр и шагнул к двери, в которой встречно показался Геннадий. — Пойдем, сынуля, поговорим кое с кем…
Петр с сыном долго стучались в железные ворота начальника местной милиции майора Наседкина, никак не могли добудиться.
— Может, батя, гранату кинуть, — проговорил Геннадий, озорно блеснув синими, но с волчьим отливом глазами. — А то шмальнуть?! — он сунул руку в карман, где тяжело тянул правую полу дубленки парабеллум.
— Дурочку не валяй!.. Вся кодла милицейская сбежится.
Наконец-то в большом каменном доме из красного кирпича сразу во всех окнах зажегся свет. Прежде чем выйти на резное крыльцо с фонарями на столбах, хозяин вперед себя выпустил степного волкодава. Кобель молча подбежал к воротам, потянул широким носом воздух и, почуяв чужаков, сдержанно зарычал.
— Кого принесло?! А ну, кончай баловать!..
— Открывай, мент! Паляй…
— Петя! — испуганно засуетился Наседкин, сбегая с крыльца. — Вот радость-то! — задыхался и трясся от страха Наседкин, пристегивая кобеля к цепи. — Сей минут!.. — распахнул калитку. — И Геночка! С прибытием!.. Заходите…
— Не прыгай на цырлах, мусорок, — грубо остановил Наседкина Паляй. — Веди в дом, но без шухера. Баба пусть спит…
Наседкин знал, что рано или поздно встреча эта с Паляем произойдет. «Напела Машка!» — вертелось в мозгу. Тот декабрьский шмон, который он делал своими руками в избе Марьиной, он хорошо запомнил и побаивался законника.
— Вот радость-то! Вот радость-то!.. — беспрестанно толмил Наседкин, с ужасом ожидая приговора. «Может, зашуметь?! — неслось в мозгу. — Кнопочка-то рядом…»