— Пришлем маляву!..
— Женился бы ты на Машке, — со вздохом проговорила Роза.,
— Дела сдам и женюсь, а пока закон не велит…
— Дикие у вас законы!
Паляй развел руками, поднялся из-за стола. Барыкин вышел его провожать. Возле калитки подзадержались. Нависнув глыбой над Паляем, Барыкин спросил:
— Слухи идут, что в гробах наркоту и меха возят. Правда?!
Паляй, отворяя калитку, проговорил сухо:
— Ты знаешь, Вася, мне один умный человек сказал однажды на беломорканальской зоне: «Анархия — мать порядка, а демократия — мать беспорядка». Так вот, властям все можно. Ты думаешь, воры пентюхи? Не-е-е-ет!.. Мы мертвых не оскорбляем… Пока! — Паляй пожал руку Барыкину и вразвалочку пошел к машине, где его поджидали Мария и Геннадий. Не доходя до нее метро вдесять, он внезапно остановился, крикнул сипло, с трудом выталкивая слова и воздух из перехваченного горла: — Прощай, Вася!.. Может, больше не свидимся!.. За все спасибо! — он поклонился как-то боком.
Барыкин горько подумал: «Прощается! А прямо не ответил… Подлючья жизнь!» Он стоял возле крылечка долго, не решаясь ступить на подметенные женой ступеньки, прислушиваясь к одинокому гулу мотора, удалявшемуся в сторону Синегорки, гадая, куда будет править Паляй, на Джезказган или на Кызыл-Орду? Дохнула скрипом и теплом избяная дверь полного гнезда. Роза разогревала вчерашние щи. Мужу пора на работу.
— Проводил?
— Уехали…
— А Машка не зашла, — обиженно проговорила Роза.
— Забурилась баба! Вот и забыла все и всех на свете, — проговорил Барыкин. — Тут и мужик растеряется…
С той ночи Барыкин с Петром Паляевым больше никогда не встречались. Развела жизнь по сторонам, словно отгородила каменной стеной навеки. Ближе к маю, когда уж вовсю цвели по степным увалам подснежники, дошел слух через Наседкина, что нашли тело подполковника Сорокина в купе скорого поезда с простреленным затылком. Соседи по купе, вышедшие в Талды-Кургане, толком ничего сказать не могли, хотя Фролов рылся с пристрастием…
— Паляй зря слов на ветер не бросает, — проговорил Барыкин в спину Наседкина. — Приговорчик-то приведен в исполнение… Теперь Фролова очередь…
Наседкин ничего не ответил, только еще больше ссутулился. Он-то точно знал, чья рука сделала этот выстрел.
В августе в дом Марии Марьиной въехали новые хозяева: муж с горластой женой да две девочки-погодки семи и восьми лет, приехавшие работать в совхоз откуда-то из России. А чуть раньше, в ночь перед Троицей, Роза, вышедшая ночью по нужде во двор, услышала торопливый звон лопат о каменистую землю на усадьбе Марьиных, тихий мужской говор и позвала мужа.
— Вася, никак могилу роют?!
Барыкин в подштанниках вышел во двор, тихо подкрался к забору. Ночь была пасмурная. Чуть-чуть накрапывал дождик. В дыру, проделанную еще мальчишкой, он увидел, как тщательно ровняют землю три мужика в черном одеянии на том месте, где стояла белая мраморная стела, а рядом был виден большой чемодан. «Косточки Озерова вырыли, — ворохнулась мысль. — Где они найдут новое прибежище?! А памятник-то, видать, зарыли!..»
Мужчины поспешно закончили свое дело и спустились к реке. Барыкин слышал, как шлепнули весла по воде, а потом, уже за тугаями, перед железнодорожным мостом, свет фар выхватил желто степь, вспугнув отару овец, ночевавшую в старой кошаре. Чуть-чуть погодя подошла успокоившаяся Роза, все время стоявшая на крылечке, дрожа от страха, прислонилась головой к Василию.
— Господи!.. И косточки-то уж прахом покрылись, а все ему покоя нет. Лихо! Лихо!
— Да не трясись ты!..
— И то ладно… А то я боялась все, — сдавленно продолжала Роза. — Покойник рядышком…
— Да-а-а, — протянул Барыкин. — Тем же путем ушел, как и пришел!..
— О чем ты?
— Так! — Барыкин вспомнил такую же влажную и темную ночь. Марьина, готового схватиться за оружие… Бившуюся в горе и слезах Марию… И озноб прошелся по спине колючей сыпью. «Все идет к закату!» — пришла неожиданная и непонятная самому себе мысль.
На другой день Барыкин пришел на работу хмурый и не выспавшийся. До самого утра не мог сомкнуть глаз. Память не утихомиривалась, и картины прошлого, словно в кино, вставали явственно, вонзаясь в сердце, пожалуй, больнее, чем в те годы, давно уж, казалось, канувшие в неизвестность. Раздражительность помимо его воли захлестнула мозг. С порога мастерской он накричал на путейца, правившего на станке старые костыли:
— Не нашел другой работы?! — грубо проговорил Барыкин, проходя к своей каморке. — Пора дрезину выкатывать…
За ним вошел мастер, сел напротив начальника.