— Пустыня! — в сердцах воткнул топор в податливую древесину Петр Семенович и полез в карман за куревом. — А опустеем, и буря все сметет… Цепляться-то ветру горемышному не за что будет!..
Очень заедала его горечь при виде обветшалых дворов, покинутых хозяевами навечно. Кукуют в деревне почти одни старики, решившие закончить тут свой жизненный путь, зная по опыту, что всякие переселения до добра никогда не доводили, да вот такие работяги, как Алексей Ястребов, присохший к первому и главному в своей жизни пристанищу всей душой и телом. Но и он больше стал склоняться к тем людям, которые уже завязали узлы, подобрав барахло.
— Не дури, Алешка! — ругался Петр Семенович. — Колька вон обжегся, а теперь мотается по стране, следы вроде бы прячет. Позор, он как огонь!.. Прожжет, и шрам останется… Давай, бегите, как тараканы!.. Я уж один тут свой век доживу, — вспылил он. — Бросить все, а потом кусай локти!..
Алексей в спор не вступал, знал, что тестя переспорить невозможно, раз уперся.
Слух о том, что сына перевели из области в Москву, достиг бересеньских дворов быстрее, чем родни. Петр Семенович зашел в поселковый магазин за махоркой, которая еще сохранилась на прилавках, хотя по всей стране все уж давно было сметено и куряки перешли на самосад. Трифонов, теперь работавший на роспуске лесин по вызову самого директора завода, покуривал с Дмитрием Боровым на крылечке магазина.
— Кончился табачок, Петя! — обрадовал его Трифонов. — Вот делимся последней пачкой… Закуривай…
— Хотел с утра прийти, — горевал Петр Семенович.
— Не страдай. Сегодня смотаюсь в Яр, а там мою норму выдадут, — успокоил его Трифонов. — Выгодно быть героем! Завсегда пьян и нос в табаке! Ха-ха-ха!..
— Сто лет назад, как ты геройничал. Слава, слава! — ворчал Петр Семенович, не любивший бахвальства друга.
— Ладно вам на дыбы вставать, — остановил спорщиков Боровой. — Слух пошел, что Николая Петровича в Москву забрали… Теперь Темирязевке каюк. Некому будет помогать..
— Как в Москву?! — опешил Петр Семенович. — За что же?!
— Ха-ха-ха! — закатились мужики. — Дурень! На повышение пошел Колька! До те доходит, как до жирафа…
— О-о-о, ну да-а-а! — протянул Петр Семенович, не зная, то ли радоваться ему, то ли горевать. Волнение толкнуло его домой, поделиться известием с родней.
— Ты чего заторопился?! — пытался остановить его Трифонов. — Покурили бы…
Петр Семенович даже не обернулся. В душе у него творилось непонятное: то ли обида, то ли радость.
— Обиделся, — проговорил задумчиво Боровой. — Теперь уж полный разлад!!.
Петр Семенович, проходя мимо гривы, разъятой и голой, остановился на минутку, глядя на торчавший из воды ковш экскаватора, проржавевший до красноты, думал: «Это че же с Колькой творится?! Петька Самохин два пустых вагона утопил на Соре, так ему десятку влепили!.. А тут!.. Нарыл, напортил, технику завалил, а его в Москву? Ой, Колька, путь-то твой опасный!.. С властью породнился и попортился!.. Вот ведь горе!..»
Старик стоял и смотрел на рукотворное болото. Теперь уж о расширении Айгирского завода в сторону деревни никто и не вспоминал. Похоронили затею, а место попортили. А Петр Семенович все время переживал за сына, думая, что припаяют ему печатку за такое безалаберное хозяйствование. А оказалось, что зря волновался. Николая Петровича еще и повысили. Тут же Петр Семенович вспомнил, как весной, когда разлив был особенно яростным, Бересень ворвалась на гриву, смыла все, что накопали строители, образовав болотистое озеро, которое сразу же начало зарастать талом и камышами… Да и держаться за усадьбу, рядом с которой дышала с натугой раненая земля, стало труднее. Ко всему, прошлым летом быстро осиротела веселая усадьба Ветровых. Дом после смерти Анны и Матвея Егоровича начал обрастать зеленым мхом, корежиться и коситься без хозяйских рук. Алексей и Петр Семенович общими усилиями с соседями сохраняли усадьбу, но с гибелью в Афганистане Сони Ветровой, последней из их рода, бросили стараться, охладев к месту.
— Слизнула жизнь родовое, а уж теперь чего маяться. Продать? Кому нужна развалюха?! Да и жалко терять память… Все же моя зарубка есть в этих стенах. А земля теперь не в почете, — сдавленно говорил Петр Семенович Алексею, глядя с тоской на то, как зять забивает крест-накрест ставни досками, кои готовил Матвей Егорович для палисада. — А может, Леха, еще сгодится?! Может, дети и внуки вернутся?!