– Даша?
– Не трогай её, сейчас придёт.
– В дом, все в дом!
Я слушала этот мир. Дышала им, внимала ему, радовалась долгожданному дождю вместе с лесом, открывала самые глубокие поры с землей, падала каплей, разбиваясь в хрустальные брызги, отражаясь тысячей солнц в сотнях глаз.
Мир пел, звучали струны магии, и миллиарды живых существ вплетали свои партии в общую тему. Я задохнулась от восторга и невозможности больше выдерживать это великолепие.
Открыла глаза, возвращаясь в привычную реальность. Кажется, не прошло и минуты. Ёжик затаскивал под крышу собранный хворост, Тамия открыла дверь Арсиду, нагруженному подсохшим бельём. Я быстро оглянулась – мои вещи не успели собрать. Сдёрнула их с ветки, схватила Ежа и успела заскочить под крышу за секунду до того, как обрушился настоящий ливень.
– Юноша, затопите печь, – скомандовала с лавки ожившая дама, – мои ноги не выносят сырости. Вы, Арсид, присаживайтесь на мою лавку, ничего, я потеснюсь, не в первый раз. Вы, деточки, занесите к печке дров, а бельишко можно было на воздухе оставить. Здесь всё равно не высохнет, только вонять будет. Выставите, пока дождь, под навес. Ящерица ваша не кусается? Пускай у входа ляжет. Чтоб вы знали, ящерицы не боятся дождя. Но ничего страшного, можно и пожалеть животную. Только держите её подальше от меня. От неё бородавок не бывает? Тесно, конечно. Говорила я мужу…
Сбитая с толку потоком указаний, я оглянулась. Видимо, печкой называлась обмазанная глиной широкая труба с утолщением внизу, куда Ёж подсовывал палки. Да и в целом хижина представляла собой не пойми что, обмазанное глиной. Места и впрямь было немного, наверное, метров девять в квадрате. Но и это строение способно согреть и послужить убежищем на ночь.
Тамия живенько начала толкать тяжёлую корзину. Я задержала девушку, подсунула под ручку корзины палку попрочнее и ухватила за один конец. Тами схватилась за другой, и мы выбрались наружу, где я магией соорудила над корзинкой зонт, а под ней – подставку. Дождь лил как из ведра, не собираясь утихать. Хворост тоже начинал подмокать, поэтому пришлось укрывать и его.
В хижине стало теплее от разожженного огня.
– …только назло, словно я враг какой. Слова плохого в жизнь не сказала, а она всё поперёк, разговаривать не желает, только и слышала от неё, что работы полно и некогда ей рассиживаться, как некоторым! Это она про меня, значит. Что ни говорите, если в детстве не воспитали правильно, потом не исправить. Хотя я старалась, да, бывало…
Не особо вслушиваясь, я расстелила пенку поближе к печке, плюхнула в середину сумку вместо подушки и, обняв Тошку, попыталась задремать.
– …вырастила, считай. Старшая вся в маманю: с утра дома и не видно, то в огороде, то в поле, то у реки с одёжей возится. Вечером приходит, и сразу спать. Соседские девки с женихами гуляют, а наша даже плясать не ходит. Тьфу. Я ей говорю: так и помрёшь, ни разу не застонав под мужиком, вспомнить нечего будет. Племянница как закричит на меня, что сказали её дитю про утехи! Да-да! В моём же доме такой хай подняла, ненормальная! Я ей прямо сказала, мол, правда жизни, пусть знает, чай, не ребёнок.
Я нервно оглянулась на юную девушку. Ёжик с Тами устроились по другую сторону сумки, болтая вполголоса. Арсид, принявший на себя огонь, спросил про зятя.
– Мужик ей душевный попался. Бывалоча, плесну ему наливочки, сядем с ним по-человечески, порядком. Для мужика-то, конечно, первым делом еду надо поставить. И я когда с ним выпью и закушу, не убыло же с неё? А уж я потом заметила, что она меньше на ужин готовить стала. Сели, поели – и нет больше ничего. Да и меньшая у ней проглот, враз тарелку каши, как в прорву. Я тогда пойду да у соседки хоть каравай займу. А назавтра она спечёт, а я потихоньку и отдам. Моими силами семья и сохранилась. Зять выпьет наливки, закусит хлебом и говорит: "Одна ты, Арисья, меня понимаешь". И почнёт рассказывать да такими словами, что аж сердцу тесно, такова мужицкая жаль. До слёз дойдём, а выговоримся до донышка, до полуночи. И легче жить-то становится. А она, бывало, проснётся, увидит нас и начинает ругаться. А мужик, может, только душу на место поставил! Не понимает, а туда же…
Это был совершенно иной тип рассказчика. Если Арсид умело сменял темп речи, громкость голоса, помогая себе мимикой и жестами, и смотрели мы на него во все глаза, как на настоящего артиста, который улыбнётся – и ты улыбаешься с ним, нахмурится – и ты сердишься, а потом и не понимаешь, на что. Высокий голосок Арисьи звучал протяжно, она никуда не торопилась, повествовала грустно и торжественно, как на панихиде.