Вдруг оказалось, что отсутствие страха и боли полностью компенсирует отсутствие таких вещей, как радость и любовь. Счастье оказалось не в высших всплесках человеческих страстей, поднимающих разум в мимолётные высоты, а в отсутствии всего того, что нещадно швыряло вниз, в пучины тоски, сомнений и горестей. Просто убрать постоянное «плохо» превращалось в счастье, которым был покой, и в этом покое человеческие радости воспринимались как кукольные смешные вспышки мозгового электричества, задача которых была, в целом, та же, что и у морковки, подвешенной перед мордой у осла: гнать содрогающийся от втыкающихся в него раскалённых игл комок разумной протоплазмы через тернии неясных будней к вполне определённой могиле.
Следователю захотелось остаться здесь навсегда.
И в тот же миг это мимолётное желание разрушило кристальный покой сияющей черноты, под сводами которой покоилась вселенная.
Всё произошло очень, очень быстро, и как-то буднично: желание, как оказалось, не могло существовать само по себе; это было желание Фигаро. А, значит, существовал и тот, кого можно было назвать «Фигаро» — человек со своими надеждами, страхами и мелочными суетными движениями то ярче, то тусклее вспыхивающего «я».
Фигаро не мог остаться в вечном покое. Он состоял из него целиком, законы и правила, что приводили в движение его хрупкое тело и мятущееся сознание были определены здесь, в этом покое, но были таковы, что исключали этот самый покой для следователя. Так книга, в которой описано самое кровавое убийство или самая горячая страсть спокойно и недвижимо стоит на полке, поблёскивая вытертой позолотой переплёта, ничем не выдавая своё содержимое.
И это правильно, понял на бесконечно короткий миг, что остался от ясности следователь. Не важно, что написано в книге, не важно, что ему каким-то непонятным образом удалось увидеть библиотеку, в которой эта книга покоилась на сверкающей полке. То, что написано в книге, нужно прочесть, у книги должен быть читатель, без которого любая книга просто стопка прошитой бумаги, испещрённая бисеринками бессмысленных значков.
Поняв это, следователь вывалился из безмятежности.
Но сама безмятежность никуда не делась; холодная чёрная чистота была совсем рядом, ей можно было пользоваться, она лежала перед ним; не предлагая себя услужливо и не вопя от ярости к тому, кто посмел посягнуть на законы бытия — нет, она просто была. Договор Квадриптиха был просто заметкой на полях мироздания, несколькими быстрыми вороватыми заметками на полях в Книге Основ, что когда-то неведомая ужасная сила позволила вписать в эту Книгу Мерлину и его гоп-компании.
Правки Артура-Зигфрида и прочих касались того, как работает — как должно работать — колдовство. Они были обширными, но мало интересовали Фигаро. Основное он понял уже давно из рассказов Мерлина: унификация рычагов управления колдовством, фундамент для будущего «господства мудрых», как Артур с горьким ехидством это называл («…молодой болван, кретин, идиот… Но! С чистым сердцем, а-ха-ха-ха-ха!).
Сейчас следователя интересовало другое.
Он широко открыл чёрный глаз Договора, и осмотрелся.
Вот гора — минералы, сопряжения алхимических композиций; структура из векторов приложения сил и цифр, всё это описывающих. Вот аномалия — она уже была совсем близко — не похожая ни на что, и на всё одновременно, как одно число похоже на другое, как один атом похож на другой, как схожи в чём-то главном все звёзды, все галактики и все кванты света, что бесконечно летят через пустоту в другие пустоты. Вот Другие — создания для описания которых у Договора почему-то было лишь одно простое уравнение из пары знаков, а вот и…
Фигаро понял что происходит менее чем за две секунды.
Из аномалии на вершине Рогатой горы били потоки энергии, и над ними властвовало Нечто. Сила, которой подчинялись волколаки и снежные элементали была не в состоянии управлять Другими, что в избытке обитали в окрестных лесах, но в её власти оказалось направить их сюда без прямого приказа. Для лесной чуди лес под горой был объят колдовским пожаром, и сейчас она, спасаясь, сломя голову неслась сюда, под облака, где один лишь голый камень, где можно переждать эфирный огонь (именно его человеческий глаз воспринимал как молочно-белый туман) что обдирал плоть до костей шишигам и лешакам, сжигал в пепел дриад и чащобников, и даже вендиго спасались от него, сломя голову несясь через глухие буреломы.