На первый взгляд это был обыкновенный ножик, которых полно… ну, допустим, не на кухне, а в этих вечно-неизменных коробках, что громоздятся в любых сенях: пружинки, старые половники, прохудившиеся-примуса-которые-когда-нибудь-конечно-же-запаяют, нитки для сапог, шила, гвозди в жестянках из-под конфет, и, конечно же, ножи. Вот такие как этот: широкое обоюдоострое лезвие, резко сходящее на скруглённое от бесконечных заточек остриё, рукоять, обмотанная чёрной липкой лентой — отличный ножик чтобы резать тонкую кожу, или обрезать грубый шпагат. И только присмотревшись внимательнее можно было увидеть глубокую синеву воронёной стали, в которую въелись неровные пятна, словно нож по недосмотру искупали в крепкой кислоте. Непростой инструмент, ох, непростой…
События тем временем развивались достаточно быстро: мёртвый шахтёр, страшно завывая, едва не цапнул Сайруса за воротник, но тут Френн, наконец, запустил первое заклятье. Ходячий труп вспыхнул как факел и это был не просто огонь: он лип к мертвецу, окутывая того жгучим коконом, вгрызаясь в белые кости, жидким металлом оплывая по ветхим остаткам одежды.
Мертвец издал тошнотворное урчание и переключился на инквизитора.
В это же время Тиккер, до которого, похоже, дошло, что пули не причиняют нежити никакого вреда, решил попробовать другой способ: механик пошуршал по валяющимся на полу коробкам (обычно они висели у него на поясе, но, конечно же, не во время сна), достал стальной шар размером чуть больше кулака, и швырнул в мертвеца.
У Френна округлились глаза; инквизитор рефлекторно изогнулся подковой и отскочил в сторону, тут же упав на колени и прикрыв голову руками. Очевидно, Френн опознал в шарике, брошенном Тиккером алхимическую бомбу.
И совершенно зря: маленький механик был вовсе не идиотом. Если бы он действительно метнул в ходячий труп бомбу, то она разорвала бы шахтёра на куски, и весь грот оказался бы под ударом фрагментов стального корпуса и горящей плоти нежити пропитанной колдовским огнём. Кто бы при этом выжил — непонятно, однако устройство Тиккера оказалось более хитрой штучкой.
Что-то щелкнуло, и шар ощетинился шипастыми крючками, которые впились в пылающие остатки мёртвой плоти. Еще щелчок, и прибор раскрылся на две половинки будто табакерка. Из чёрной щели выскочили зубчатые диски похожие на циркулярные пилы; шар зажужжал и со смачным хрустом принялся вгрызаться в тело шахтёра. Пара секунд, и жуткая машинка скрылась внутри ходячего мертвеца, после чего последовало громкое «клац!» и бродячий труп разрезало пополам красивое диафрагмальное лезвие, открывшееся широким стальным бутоном.
Шахтёр распался на две пылающие половинки. Устройство Тиккера его, конечно, не убило (если это слово вообще применимо к нежити), но здорово подпортило мобильность: части мертвеца дёргались на полу, очевидно, не понимая, какая сила их разлучила. При этом от шахтёра остался один почерневший скелет; заклятье Френна полностью сожгло остатки сгнившей кожи и одежды.
К этому времени первый мертвец уже собрал свое квази-тело из кусочков и с монотонностью заводного механизма (которым, отчасти, он и являлся) двигался к валявшемуся на полу Харту. Лицо траппера уже не было пепельно-серым; синяки на шее постепенно бледнели — Артур явно не бездействовал. Но не бездействовал и шахтёр: десять футов… пять…
Но у Фигаро было достаточно времени для того, чтобы начертить на каменном полу простой символ: круг в другом круге перечёркнутом стрелкой указующей вниз.
Базовый символ некромантии, Нисходящая Печать.
Чертил следователь, как и положено, кровью, для чего ему пришлось наколоть себе кончик указательного пальца. Но вот дальше крови требовалось уже побольше.
Фигаро скривился и с отвращением полоснул себя ножом по запястью.
…умирают цветы на клумбах, умирает в мышеловке мышь, погибает заяц в пасти волка. Всё живое рано или поздно обращается в прах, и не придумано пока что способа обойти это правило, общее для всех. Но лишь в человеке живёт понимание неизбежности собственной смерти, извечный страх перед ней. Человек понимает, человек боится. И когда смерть, наконец, приходит, тело и сознание сопротивляются ей из последних сил, оставляя после себя нечто вроде тени в эфире. Тени, которая не может, но отчаянно хочет жить.