— Не смотрите на дугу: всю ночь с картошкой на глазах пролежите, — сам Туск тоже старательно прятал глаза от вспышки. — А вон там у нас самое интересное: тонкая сборка. Там-то, почитай, все мастера и работают.
Он остановил тележку, откинул защитный колпак и жестом приказал Фигаро следовать за ним.
— Вы только это — с дорожки не сходите. Туда где красные загородки не суйтесь — опасно.
«Дорожка» представляла собой нечто вроде широкой ленты из прорезиненных ковриков с тупыми шипами: чтобы не скользили ноги, понял следователь. К треногам, установленных по обе стороны дорожки, были прибиты деревянные щиты с табличками:
«Смотри под ноги!»
«Не суйся в электрические щитки, коли ты не электрических дел мастер!»
«Каков подлец от тока помрет — работать на фабрике более не будет!»
«Нагадил на пол — империал штрафу!»
«Не надел шлём с ватой — сам дурак!»
…Они обошли огромный сверлильный станок (на деревяшке привязанной к чугунному боку этого мастодонта белела меловая надпись: «Ремонт до третьего дня, ответственные — Букля и Долгий») и оказались перед невысокой — по пояс — загородкой, отделявшей довольно большой участок цеха, заставленный страшно сложными на вид аппаратами. Тут было гораздо тише, а рабочие, все как один, носили синие с белым робы самого опрятного вида, да и детали, с которыми они работали, выглядели куда как мудрено: ажурные коробочки со стеклянными крышками, под которыми что-то жужжало, трепетало и искрилось, медные шары с окошечками, оплетенные сложной системой змеевиков, огромные стеклянные колбы, в которых тлело нечто вроде миниатюрных жаровен — все это сильно возбуждало фантазию следователя, питавшего тайную страсть к сложной автоматике.
— Эй, батяня, скинь серебряк на чекушку! — раздался внезапно голос откуда-то сверху.
Фигаро вздрогнул и поднял глаза.
Слева от него возвышался большой стеллаж, полки которого были завалены замысловатого вида инструментарием. На самом верху стеллажа валялись промасленные телогрейки, тюки с ветошью и еще какое-то тряпье, а из этого тряпья на следователя смотрело удивительное существо.
Это был человечек ростом не более локтя, одетый в замызганную рванину. Мышиного цвета лохмы и клочковатая борода полностью скрывали лицо; из колтунов торчал только непропорционально длинный нос да сверкали черные бусинки глаз. На человечке была странная «упряжь» из тонких кожаных шнуров, в которой крепился инструмент: молоток со сломанной рукоятью и ржавая отвертка, а руки человечку заменяли пушистые лапки, похожие на кошачьи.
Цеховой.
…Когда-то ученые умы Академии Других Наук считали, что мелкие домовые духи не выживут в фабричных корпусах из-за обилия железа. В этих заявлениях был резон: Другие существа страсть как не любят этот металл. И действительно: мелкая нечисть, вроде сорняков, конюших, повертов и им подобным бежала из цехов со скоростью пули. А домовые — гляди ж ты! — приспособились. Хотя, конечно, называть их стали по-другому…
— Да не жмись ты, — цеховой дохнул на следователя ядреным перегаром, — дай целковый! Или хоть плесни на два пальца. Ну чего тебе стоит, дядя?
— Мерский катеныш!!
Хрясь! Рядом с цеховым в стеллаж впечатался здоровенный грязный сапожище, разминувшись с головой Другого менее чем на пол-ладони.
— Каткий отфратный зойфер! Я люпить тфой клюпый башка!!
Цеховой завизжал, подпрыгнул, и нырнул головой в пол, не раскроив, однако, при этом череп, а просто пройдя сквозь твердую поверхность. По прорезиненным плитам, словно по поверхности воды, прошли круги, и Другой бесследно исчез.
— Восмутительно!
К ним уже спешил метатель сапога: долговязый дедок в робе старшего инженера. Его длинные седые волосы были убраны в «хвост», развевающийся за спиной, ногти на руках аккуратно подстрижены, а очки со сменными линзами, восседавшие на остром носу по сложности напоминали чудной астрономический прибор. На правой ноге старичка не было сапога.
Инженер подхватил свой «метательный снаряд» и ловко натянул обратно на ногу (следователь успел заметить длинный полосатый чулок), после чего низко поклонился гостям.
— Допрый тень, косподин Туск! Допрый тень, косподин Фикаро! Мне кофорили, что фы посетите нас, но не утошняли фремя. Прошу простить за пофедение наших цехофых — проклятые сфолочи опнаклеть соффсем!