— Однако, господа, я бы хотел продолжить… И, как я уже говорил, я сразу понял, что один из вас, присутствующих здесь никогда не встречался с Черным Менестрелем. В этом я не ошибся. Но я ошибался, думая, что этот человек — вы, господин Клерамбо.
— Я?! — музыкант, бледный от возмущения, привстал в кресле, потрясая бокалом точно скипетром. — Фигаро, вы ранили меня в самое сердце! Уличить меня во лжи — ах, как это похоже на бездушных обитателей пыльных контор! Канцелярские черви! Вы рвете на части сердце художника, вы…
— Довольно. — Следователь небрежно махнул рукой. — Оставьте эту кретинскую манерность и пафос, Клерамбо. Да, ваш лечащий врач поставил вам диагноз «шизофрения», а газетчики — с вашей же подачи — долгое время трезвонили об этом, но меня вы не проведете.
— Моя душа пылает в бездне адской! Ложь, клевета повсюду, я…
— Или, может, вы хотите, дабы с вашим доктором поговорили те же господа, что и с руководством Института мозга?
Клерамбо мгновенно заткнулся. На моложавом лице музыканта явно читалась напряженная работа мысли.
Думал он минуты три, после чего отрицательно покачал головой и совершенно нормальным тоном сказал:
— Нет, не хочу.
— Великолепно! Я давно подозревал, что вы весьма умный человек, Клерамбо.
— Ничего себе! — Мари Воронцова покачала головой. — Вы умеете говорить! А я-то думала, что великий Клерамбо умеет только вещать с небес!.. Но зачем вам эта комедия с бумагами из желтого дома?
— Это для его агентов, — Фигаро подмигнул музыканту, который чуть улыбнулся уголками губ. — Пока Клерамбо числиться невменяемым с него невозможно взыскать в судебном порядке выданные под его будущие работы авансы… Видите ли, наш гений-музыкант три года назад с потрохами продал себя «Дому Пылающих Сердец» господина Ле Франта.
— Они занимаются концертами, театральными постановками и катушками для патефонов, — кивнул Клерамбо. — У меня с ними контракт на пять лет; авансы выплачены огромные. Вот только удовлетворить их я, боюсь, не в состоянии.
— Если уж вы решили резко стать нормальным, — Фигаро достал из кармана пиджака трубку, — то, может, сами расскажете нам свою историю? А я пока подымлю и хлопну винца — в горле пересохло.
— Не вопрос, — музыкант кивнул. — Знаете, когда долго изображаешь психа очень трудно потом эту маску снимать. Так что я даже рад возможности поговорить по-человечески…
Он отхлебнул шампанского, закинул ногу за ногу и немного подумал, прежде чем начать.
— Меня, как вы, наверное, догадываетесь, зовут не Астор Клерамбо. Это просто сценический псевдоним; мое настоящее имя Питер Яшин. Музыкой я занимался с самого детства и, скажу без лишней скромности, уже тогда я был весьма талантливым юношей. Начинал… Начинал я как обычно: пел в ресторациях, играл на площадях, даже ездил одно время с цирком. Потом меня заприметил господин Пиколло, взял к себе и понеслась: концерты в столице, первые катушки для граммофонов — да вы сами можете найти все эти подробности в любом журнале сплетен. Пересказывать нет необходимости. Потом пошли деньги. А где деньги, там и дамочки, вечеринки, алхимические порошки, рулетка — все как обычно. Я стал влезать в долги. Утром в моем кармане мог лежать чек на десять тысяч, а вечером я считал мелочь у вшивой гостиницы на окраине… И вот однажды я весело проводил время в этих местах… кстати, «Тенистые Аллеи» были тогда еще открыты. И столкнулся с этим… С Менестрелем. Тогда я думал что у меня галлюцинации — я был крепко унюхан «розовой пылью». А потом начались кошмары…
Клерамбо взъерошил волосы и уставился в огонь.
— Это было ужасно. Сущий ад. Но, в то же время, в этом было… Что-то удивительное. Что-то запредельное. Ночью я метался в бреду а днем у меня не оставалось сил даже на то, чтобы затащить в постель очередную нимфочку, но… Это были такие эмоции, такие образы… Словами не передать. По ночам передо мной словно открывались врата бездны и эта бездна была прекрасна в своем ужасе… От меня сбежали все друзья, я крепко запил и некоторое время серьезно подумывал обратится к мозгоправам, но…
Но однажды ночью я проснулся от очередного кошмара и вдруг понял, что схожу с ума не потому что вижу ночами ад, а потому что держу его в себе. «Что если я выплесну его наружу?», подумал я тогда. Я выхлестал бутыль водки, всосал всю «дурь» что у меня оставалась и сел за рояль… К утру я исписал нотами две тетради. Это был «Туман и бриз», та самая вещь, которая принесла мне миллионы и сделала всемирно известным.