Где-то — совсем рядом — завыла, запричитала баньши.
Старик охнул, схватился за сердце и что-то быстро зашептал, делая левой рукой странные пассы. Свечи тут же погасли, поток искр с задушенным шипением исчез. Что-то глухо загрохотало над крышей землянки и глиняная миска с треском распалась на две половинки.
Когда ночная плакальщица умолкла, старик взял из табакерки еще пригоршню порошка, бросил себе под язык и зажмурился. На его лице, иссеченном шрамами, похожими на морщины и морщинами, похожими на глубокие шрамы застыла мука.
Через пару минут он снова открыл глаза и безнадежно посмотрел за окно, к тому времени уже почти полностью заваленное снегом. В его душе — если у него все еще была душа — боролись противоречивые чувства. Ему хотелось плюнуть на все и вернуться в кровать, выпить флакон бальзамирующего декокта, что почти полностью останавливает все жизненные соки в теле, и еще на пару недель провалиться в полный блаженных грез сон. И в то же время он понимал, что не сможет так поступить. Ответственность профессионала в нем была все еще сильнее старческой немочи.
Старик вытянул руку и легонько шевельнул пальцем. Дверца шкафа открылась и из деревянного, пропахшего старьем нутра, вылетел длинный плащ в сопровождении целой стаи моли. Плащ был старым, но его ткань еще блестела и переливалась золотом шитья: звезды, полумесяцы, астрологические символы. Вслед за плащом летела высокая остроконечная шляпа с широкими полями.
Еще один легкий жест и к старику устремилась дорожная сума: простой холщовый мешочек с вышитой пятиконечной звездой. Невзрачная штуковина, в которую, при желании, можно было упрятать слона (правда, только по частям — уж очень узкой была горловина).
Последней к старику подлетела его трость, на лету удлиняясь и превращаясь в посох. Неизменным осталось лишь навершие в виде львиной головы, но теперь фальшивая медь облетела, словно краска под огнем, и лев тускло засверкал червоным золотом.
Старик бросил короткий взгляд на свое отражение в маленьком засиженном мухами зеркальце. Неплохо. Остался только один маленький штрих…
В старой землянке полыхнуло зеленое пламя. Через мгновение дверь открылась и на пороге появился высокий стройный мужчина лет сорока. Густая грива черных волос растрепалась на ветру; аккуратная бородка топорщилась острым воинственным клинышком, точно бросая вызов буре, а тонкие усы-стрелочки на волевом мужественном лице лихо задирались вверх.
Он взмахнул рукой и дверь в землянку захлопнулась, а затем исчезла без следа.
Мужчина лихо, по-молодецки свистнул и заорал перекрикивая буран:
— Избушка-избушка, а ну-ка, скройся с глаз моих!
Древняя землянка издала странный звук, похожий на глубокий старческий вздох, заскрипела и начала погружаться в землю. Минута — и на месте жилища старого колдуна осталась лишь неглубокая яма которую на глазах заносило снегом.
Придерживая рукой остроконечную шляпу, а другой рукой опираясь на посох, мужчина побрел в сторону двух поваленных деревьев, что давным-давно рухнули кронами на север, образовав нечто вроде широких ворот. Он шел и шел сквозь снег, и вскоре его развевающийся подобно крыльям нетопыря плащ пропал в белых вихрях без следа.
А ветер все так же выл в кронах старых деревьев, швыряя снег в лесную чащу, словно хотел навеки запорошить это место, стерев со свету вместе со всеми его мрачными тайнами. Деревья презрительно скрипели сквозь сон: на своем веку они пережили и не такое.
В самой темной чащобе, на верхушке самого высокого дуба выла баньши. Ночная плакальщица, чувствуя чью-то скорую смерть, пела, обхватив тонкими ручками заледеневший древесный ствол, но когда над лесом внезапно пронеслась угольно-черная тень, на мгновение закрывшая темную крутоверть облаков, баньши с визгом свалилась с дерева и в ужасе забилась под корни, повергнув в истерику доселе мирно спавшую молодую дриаду. Но территориальной склоки не получилось: когда тень пролетавшего над лесом существа на мгновение накрыла дуб обе Другие, забыв об извечной вражде, юркнули в забитую листьями яму, где парализованные страхом и пролежали до самого утра. Утром охотники нашли на самом краю леса четырех волков, мертвых и окоченевших и так и не смогли понять, что выгнало зверей из леса и почему на волчьих мордах застыли маски почти человеческого ужаса. Старый лесник, что вел охотничью группу, попробовал прочесть «Дедкину Дорожку» — простейший поисковый заговор, но у него ничего не получилось. «Дедка» — старый леший, хозяин местной чащи, лежал под сугробом в ста шагах от охотников — дохлый, как бревно, полностью лишенный жизненной эссенции.