Ехали долго. Пешком до фермы Дюка можно было дойти минут за тридцать; нужно было просто спуститься к реке сразу за мостом и, обогнув небольшую излучину, подняться на холм. Однако каретой так было не проехать; инквизиторский «воронок» прогрохотал по мосту, затем немного срезал через лес, едва не застрял в огромном сугробе, вернулся на дорогу и почти возле самого Железного разъезда свернул налево, к Рыбацким холмам. По счастью, лед на реке был толст и крепок, поэтому не пришлось давать крюка к мосту, но на другой стороне реки карета опять чуть не застряла, поднимаясь на небольшой, но коварный оледенелый пригорок. Поэтому когда на холме замаячили крыши усадьбы Дюка, следователь и инквизиторы успели окончательно перезнакомиться.
Усадьба и ферма были ярко освещены. В уже знакомом Фигаро большом дворе с керосиновым сараем толпились люди с факелами и лампами (следователь мог поклясться, что увидел у кого-то в руке электрический фонарик на соляных батареях). По двору бегали дюжие мужики с вилами и железными прутьями, делая зверские лица и пытаясь скрыть растерянность за воплями.
— Прошка! Козел драный, куды прешь?! Все следы затопчешь!!. Михась! Михась!! Вот я щаз тебя по горбу дрыном! Неси свету больше! Больше свету, говорю! Факелы сделай из смолы… В сенях смола, дурында! Сто-о-о-ой!! Куда-а-а-а!!! В сарае керосин!! В сугроб тычь, и чтоб не ближе пяти сажен! Ра-а-а-зойдись! Инквизиторы!!
Фигаро тяжело вздохнул, подумав, что горластый, в сущности, прав насчет «затопчешь» — весь двор к этому времени уже имел такой вид, словно по нему пробежался табун диких лошадей. Оставалось лишь надеяться, что кто-то догадался оградить само место преступления.
К счастью, выяснилось, что Дюк лично, под страхом порки, запретил приближаться к керосиновому сараю, где, собственно, и было найдено тело. Сам хозяин фермы, одетый в потертое английское пальто и рыбацкие сапоги, с палкой наперевес стоял у сарая, отгоняя самых любопытных.
— Господа! — заорал он, едва инквизиторы и следователь вышли из «воронка». — Почтенный господин Фигаро! Как я рад! Наконец-то! Кто ж знал, что так скоро свидимся! Эх… Дюк расстроено махнул рукой. — Сюда, пожалуйста… Осторожно, тут яма…
Лестар достал из кармана маленькую записную книжку и принялся брать показания. Свидетелей было, как говаривал непосредственный начальник Фигаро господин Андреа Пфуй, «много и все ни о чем»: все наперебой что-то рассказывали и никто сам лично ничего не видел. Однако же минут через пятнадцать общая картина стала вырисовываться и выглядела она, примерно, так:
Днем, сразу же после того, как Фигаро, распрощавшись с Дюком, отправился восвояси, была организована бригада из четырех человек — мастерить и ставить ловушки на кровососку. Поскольку единственными местами, через которые кровососка могла пробраться в жилые помещения, были слуховые окна под стрехами, работать пришлось на скользких крышах, обвязываясь веревками. За такое геройство Дюк от щедрот выделил каждому «высотнику» по полному серебряному империалу и насыпал меди «на сугрев».
По такому случаю в город была немедленно отправлена делегация — за водкой, коей было куплено целых два бидона. Вечером, когда работа, наконец, была сделана, на конюшне вышеозначенные бидоны были самым пристальным образом исследованы, их содержимое подвергнуто качественному анализу и было найдено преотменным. Поэтому часам к восьми «сугрев» превратился в целое заседание, участники которого высказали удивительную осведомленность во всем, что касалось способов убиения кровососущих тварей — Других и вообще — начиная с пиявок и заканчивая комарами. Короче говоря, имела место самая обычная попойка, в разгар которой некто Сява — конюх и ремонтник сельскохозяйственного инструмента был отправлен в сарай за керосином (кому-то показалось, что света двух ламп недостаточно).
Сява ушел и не вернулся. Однако это заметили лишь спустя час, а заметив, не придали значения: уполз, должно быть, спать в сени. Но бригадир Польсий, принимавший в мероприятии самое живое участие, решил сходить и проверить, не упал ли конюх пьяным в сугроб. Мороз к тому времени уже спал, но, как авторитетно заметил сам Польсий, «…этот охламон не замерзнет, так в луже утопнет».