— Мы имеем, — Гастон стащил с ног сапоги и принялся шаманить у камина, шурша промасленной бумагой, — одного короля, одного министра, известнейшую дамочку, героя войны и психа-музыканта — скорее всего, содомита.
— Клерамбо? — Фигаро лениво поболтал ногами. — Он не содомит, просто выспренный дурак… Ну, хорошо, Гастон, а теперь скажите мне: что их всех объединяет?
— Их истории про Черного Менестреля? Кошмары?
— Нет, — фыркнул следователь. — Их истории, друг мой, как раз их разъединяют. Вот скажите: что во всех этих «исповедях потерпевших» вам показалось странным?
Гастон чиркнул длинной серной спичкой.
— Ну, вот, хотя бы история музыканта. Она, по-моему, бред.
Фигаро вздохнул.
— История Клерамбо, милый Гастон, отличается от прочих воистину графоманским пафосом и, скорее всего, придумана от начала и до конца. Но меня больше заинтересовал рассказ министра.
— Алексиса? А что с ним не так?
— История Рамбо, — Фигаро задумчиво посмотрел на клок пыльной паутины, плавно качающийся у резного потолка, — наиболее сильно отличается от всех прочих. Во-первых, она изобилует ненужными подробностями. Во-вторых — и это самое странное — Рамбо единственный, кто пытался привнести в свой рассказ долю юмора.
— И что это значит?
— Пока не знаю. Но прошу вас это отметить.
— Может, он врет? — Гастон шаркнул заслонкой на трубе.
— Не знаю, не знаю… Он выглядит напуганными и измученным, но он единственный, кто пытается это скрыть и даже пробует шутить. Может быть, это в его характере, а может быть, тут что-то другое — понятия не имею. Но взять ту же госпожу Воронцову. Ее рассказ сумбурный, рваный, но, без сомнения, искренний.
— Ах, Фигаро, — Гастон снял шляпу и принялся махать ей точно веером, раздувая огонь в камине, — вы плохо знаете женщин. Особенно богатых женщин. Они — мастера притворства, театралы. Все, что они говорят, вы можете смело делить на десять.
— Ну вы и скажете, Гастон… Но, предположим, вы в чем-то правы. Тогда возникает вопрос: зачем Мари выдумывать все это? Желание оказаться в центре внимания царственных особ? Этого добра ей хватает с головой. Стремление окунуться в тайну, стать частью загадочной и мрачной истории? Все может быть, но вспомните, как семь лет назад Воронцова покупала себе дом в Столице: она специально выбрала новостройку, в которой точно не было бы ни призраков, ни домовых. Она их боится. К тому же она лечится исключительно у алхимиков, избегая колдунов как огня, что тоже всем прекрасно известно. Мари, как и многие современные люди, опасается колдовства во всех его проявлениях. Есть даже слово для этого…
— Магикафобия, — подсказал Гастон.
— Вот-вот. Так что приехать сюда, в глушь, где соберутся люди, объединенные неведомым проклятьем и где, возможно, бродит существо, раздающее эти проклятия как шут конфеты… Нет, нет, это не в ее стиле.
— Но раньше-то она сюда ездила.
— Она могла и не знать про этого Менестреля. А вот как и когда… Это мы проверим обязательно. Завтра же я затребую у Малефруа гостевые книги за последние двадцать лет, и мы узнаем, кто из них сюда заезжал, когда и на какие сроки…
Он вскочил с кровати и принялся мерить комнату шагами.
— Идем дальше. Предположим, что призрак этого дудочника действительно существует и действительно как-то воздействует на этих людей — следователь ткнул пальцем в пол. — Тогда выходит, что… Хм…
— Но вы же сами говорили, что призраки безвредны, — заметил Гастон, аккуратно подкладывая в огонь тонкие щепки.
— Призраки — да. Но помимо призраков в нише бесплотных посмертных инкарнаций существуют и так называемые драугиры. Это, если хотите, отпечатки сознаний умерших людей, удерживаемые в оболочке могущественного проклятия и одержимые идеей вендетты…
— Они умею колдовать?
— Их способности весьма специфичны и, как правило, узконаправленны. Но я впервые слышу, чтобы драугир мстил столь неизбирательно.
— А, может, все-таки, избирательно? — Гастон задумался. — Может, есть что-то, что объединяет этих людей внизу?
Фигаро засмеялся.
— А вот теперь вы рассуждаете как настоящий следователь! Отлично, Гастон, отлично! Пройдемся по этому моменту. Пока нам известно лишь то, что все они, с их слов, бывали на Черных Прудах в разное время и — опять-таки с их слов — встретили здесь некое существо.
— Трое из них — государственные чиновники.
— Это-то как раз понятно, — Фигаро махнул рукой. — Пруды — отдых для состоятельных господ; сапожники сюда не вхожи… Но мне интересно другое: в этих местах постоянно живет и работает более двухсот человек. Егеря, лесничие, слуги, клерки… Что же, никто из них, бродя по лесам, ни разу не столкнулся с этим… существом?