Вокруг, сколько охватывал взгляд, простирались горы. Это были очень старые горы, похожие на поросшие густым лесом холмы, но на горизонте, почти исчезая в синей дымке, виднелся огромный кряж, тянувшийся к облакам, и там, на вершинах самых высоких круч, белели снега.
Они с лисой сидели на небольшом плато, у берега маленького озера. Вода в озере была необычайно чистой, а на ее поверхности плавали большие белые цветы — Фигаро никогда не видел таких. Чем-то они напоминали кувшинки, но раз в пять больше. Рядом в густых зеленых кустах весело журчал невидимый ручей. Воздух на такой высоте был невероятно вкусен и чист; горная прохлада омывала кожу, а с бездонного синего неба сияло рыжее растрепанное солнце.
…Дело было даже не в том, что следователь видел (хотя местность вокруг была необычайно красива), а в том, что он чувствовал. Это было невероятно, невозможно, это не укладывалось в голове и, в то же самое время, казалось самым естественным из всего, что только может быть.
Не то, чтобы Фигаро смотрел на мир как-то иначе, нет. Само по себе восприятие не изменилось, но с него словно содрали годами нараставший нагар. Как будто следователь всю жизнь прожил, едва видя одним глазом, а потом ему вернули зрение, и он увидел мир таким, каков он есть.
Можно было пойти, и окунуться в озеро, можно было пройтись по лесу, а можно было просто сидеть, часами глазея на облака и пожевывая соломинку. Разницы между этими действиями не было никакой, как не было ее между Фигаро и камнем у дороги. Мир стал единым.
Но самое главное — все мысли, сражавшиеся в голове следователя за право на пару минут стать единственной реальностью, вдруг куда-то исчезли, а вместе с ними и все мировые проблемы пополам с мировой же скорбью. Фигаро превратился в наполненный сияющей радостью воздушный шарик, который, казалось, в любую минуту может оторваться от земли и полететь к пузатым белым облачкам, лениво плывущим по небу. Это было невероятно, потрясающе, но одновременно пугало, потому что следователь вдруг понял: это невероятное счастье — единственно нормальное состояние человеческой души, а то, что он испытывает день за днем в своей повседневной жизни ничем, в принципе, не отличается от тяжелого малярийного бреда, к которому он привык настолько, что просто перестал его замечать, как со временем перестаешь замечать тиканье часов.
И как только он это понял, все вдруг закончилось.
Горы исчезли. Небо погасло, лес и озеро сверкнули и пропали. Вокруг снова появилась камера строгой изоляции тудымского Инквизитория, тускло тлеющая лампа на потолке и стальной стул, прикрученный к полу.
Следователь дико вытаращился на лису, не в силах произнести ни слова. Другая грустно улыбнулась и кивнула: вот, мол, как-то так оно все, приятель.
Пару минут в камере стояла полная тишина. Затем Фигаро тяжело поднялся с пола, отряхнул брюки и спросил:
— Что это было?
— Горы Син. Это недалеко от Великой Стены, немного южнее провинции Син-О. Время — прошлое лето.
— Я не о том… А, кстати: это была иллюзия?
— Иллюзия? — она явно удивилась. — Нет, конечно. Посмотрите, у Вас на ботинках еще осталась трава.
— Что? Ах, да, точно. Но ты же сама сказала, что это было прошлое лето.
— Все было по-настоящему, Фигаро, — лиса усмехнулась. Просто Вы спросили, кто я такая. Я показала Вам. Так я живу. Так я чувствую и воспринимаю этот мир. И все его места и времена — со мной. Тысяча тысяч слов не скажут Вам столько, сколько сказали эти две минуты… Вам нехорошо?
— Я… Нет. — Фигаро рассеяно дернул себя за пуговицу плаща. — Мне просто надо побыть одному. Прийти в себя.
— О! Вам не понравилось?
— Понравилось. Слишком понравилось. В этом-то и проблема.
Рассвело.
Фигаро трясущимися руками пошарил по карманам, но, как назло, не нашел даже огрызка сигары. Пришлось довольствоваться сигаретой, выклянченной у какого-то младшего презиратора, отирающегося у черной лестницы.
Похоже, Логос не шутил насчет возможности применения «Пожара». Во дворе Инквизитория к этому времени находилось уже около десятка агентов ОСП, разворачивающих сложнейшее колдовское оборудование, назначения которого Фигаро не знал, и знать не хотел. Кто-то поставил над зданием купол климат-контроля, но, похоже, перемудрил с настройками и теперь во дворе было жарко, как в бане.