— Черт знает что такое! — машинист едва не валился с ног. — Прошли овраги, вижу — плохо дело. Путей, почитай, что и нету. Сбавил скорость, думаю — да где же станция? Пока Ваш флажок не увидел — не поверил. Ну дела…
Некоторое время они стояли на ветру, обмениваясь короткими фразами, а затем Борн соскочил с подножки и закричал, обращаясь к стоящим на перроне людям:
— Всем внимание! Поезд обратно не пойдет! Из-за погодных условий рейс откладывается на… На некоторое время. Все билеты, купленные ранее, действительны! Действительны билеты, говорю! Да, дамочка, уедете без проблем. Не видите, что ли, какая погода? Шлепнитесь с рельсов и — тю-тю!
На перроне раздалось недовольное бурчание, но никто, особо, не возражал. Только толстячок в пальто плюнул с досады и пробормотал:
— Ну, вот, задержался на пару дней…
Народ постоял, вяло поругался и рванул за станцию — ловить извозчиков. На перрон стали сходить пассажиры литерного «А». Их было немного, всего-то около двух десятков. При этом в дорогом купейном вагоне ехало всего двое: брандмейстер Смок и Алексис Морошка, младший контролер тудымских питейных заведений. Все же прочие, галдя и обсуждая погоду, вывалились из плацкартного, и пестрым клубком покатились на станцию — чаевничать.
Тем временем оба машиниста уже отцепили поезд от вагонов и готовились загнать его на крытую стоянку. Снегопад, превратившийся из белого облака в секущую ледяную стену, окончательно озверел: ветер ревел, как медведь-шатун, а мутное небо, казалось, падает на станцию влажной темно-серой рогожей.
Смотритель вздохнул и побежал под крышу — греться.
…Стемнело рано. К половине шестого ветер слегка поутих, но снег и не думал прекращаться. Метель стонала над бескрайними полями, волоча через мрак свой колкий белый полог, и со стороны свет из окон станции мог бы показаться случайному путнику миражом в снежной пустыне.
Но путников вокруг не было — ни случайных, ни еще каких прочих: надо быть ненормальным, чтобы выйти на улицу в такую погоду. Даже окрестные волки забились глубоко в лесную чащу и там тоскливо ругали судьбу, не в силах перевыть ночной ветер.
Валдис Борн еще раз внимательно пересчитал мешки с углем и бочки с водой «на крайний случай». По всему выходило, что топить станционную печку можно чуть ли не до весны. За свет тоже не стоило опасаться: в погребе еще остались больше ста галлонов отличнейшего лампового масла высокой очистки и еще пара галлонов масла с алхимическим катализатором. Лампа, заправленная такой смесью, светила как электрическая дуга, правда, недолго.
Убедившись, таким образом, в неприступности станции для погодных и прочих катаклизмов, Борн плеснул себе на два пальца самогона, выпил, закусил хрустящей луковицей и вытер усы салфеткой. Грыдля, укрывшись старым кожушком, спал на лавке; в углу Прохор пытался наладить печную заслонку, никак не желавшую становится на пол-оборота.
…Высокий скрипящий звук донесся до чуткого слуха смотрителя, когда стрелки часов показали без пяти минут шесть. Звук доносился с улицы и был до боли знакомым: скрипели вагонные двери.
«Вот ведь раздолбаи!», возмутился Борн. К этому моменту он уже основательно принял на грудь и был не прочь поругаться, но ругать — увы! — было некого: кондуктор, забывший запереть вагон, сейчас наверняка дрыхнет в служебной гостинице, утомленный неравной схваткой с тамошними клопами. Смотритель вздохнул, выругался и, накинув тулуп, вышел в сени, где взял большой железнодорожный фонарь и немаленькую кочергу — на всякий случай. Волков он, все-таки, немного побаивался.
…Проваливаясь в снег чуть ли не по колено, Борн добрался до плацкартного, и поднял фонарь, осматривая вагон. Все было в порядке: окна опущены, двери заперты и подперты деревянными уголками, железные лесенки подняты. Все хорошо, но…
Слева от Борна скрипнула вагонная дверь.
Смотритель повернул голову и обомлел: в двух саженях от него стоял человек.
Лет сорок на вид. Ничем не примечательное лицо, маленькая остроконечная бородка. Длинное и, несомненно, очень дорогое пальто очень аккуратного покроя, черная шляпа с алой лентой, белая сорочка, багровый галстук, белые перчатки. Пальто и брюки тоже были белыми, что делало мужчину похожим на эскимо на палочке. Ветер донес до смотрителя запах французского одеколона и сигары: незнакомец курил, и угольки с «гаваны» тут же улетали в темноту. Рядом в снегу стоял большой белый чемодан с позолоченными замочками.
Было ясно, что этот человек только что вышел из купейного вагона. Удивляло другое: какого ляда он не сделал этого раньше и почему проходимец-кондуктор, задери его хромой козел, не выставил этого франта из вагона? И почему вагон не заперт? «Морду за такое бить надо», хмурясь подумал смотритель, чувствуя как внутри поднимается волна праведного негодования.