Лонг проводил его взглядом, пожал плечами, смахнул золотой в кассовый ящик и опять заскучал.
Он уже почти забыл о Вивальди, когда к регистрационной стойке подошел человек. Портье узнал его: это был тот самый расхристанный толстяк бандитского вида, который весь вечер играл в покер. Правда, сейчас он не показался Лонгу пьяным. Да и спиртным от него не пахло.
— Прости, дорогой, — голос у толстяка оказался неожиданно высоким и сипло-простуженным, — ты не подскажешь, в какой номере остановился господин, который только что приехал?
— Политика нашего заведения… — начал портье, высокомерно задрав козырек форменной шапочки, но толстяк опередил его, выудив из кармана мятого коричневого пиджака золотой империал, и щелчком пальцев отправив его прямо Лонгу в руку.
— …заключается в том, чтобы удовлетворять все запросы наших клиентов, — закончил портье. — В восьмом. А Вы, простите, из жандармерии?
— Я его друг. И мне, признаться, очень странно видеть его здесь и сейчас. Быть может, у Виктора неприятности и ему нужна помощь.
— Надеюсь, что нет, — вежливо кивнул Лонг.
— Вот и я надеюсь. Не подскажите, где тут ближайшая будка городского телеграфа?
— О, это на рыночной площади. Та, что за углом, уже неделю не работает.
— Проклятье! — толстяк досадливо топнул ногой. — Ладно, черт с ним… — он решительно зашагал к лестнице, но Лонг остановил его.
— Господин Вивальди, — сахарным голоском пропел портье, — просил, чтобы его никто не беспокоил до утра.
— А кто собирается его беспокоить? — толстяк округлил глаза. — Ни боже мой, любезный. Поверьте, он будет рад увидеть меня. По крайней мере, я на это надеюсь.
— Я тоже на это надеюсь, — честно признался портье.
…Когда старинные часы в холле пробили четверть первого, портье решил, что с него хватит. Игорный зал опустел; дамы, сорвав небольшой куш в рулетку, наконец, отправились в номера. На всем этаже царили тишина и полумрак: горел только каждый третий из газовых рожков на стенах.
Лонг поднялся наверх, взял стопку журналов, не забыв от души хлебнуть коньяка из фляжки, которую всегда носил с собой в потайном кармане, спустился на первый этаж и, примостившись в кресле рядом со стойкой, погрузился в чтение.
Он как раз дошел до статьи о реформах в королевской армии (Их Величества, проникшись духом индустриализации, собирались пересадить гусар Третьего Кавалерийского Легиона с лошадей на паровые танкетки), когда на лестнице послышались быстрые шаги и в холл буквально выбежал господин Вивальди-младший.
Его лицо представляло собой комичную смесь страха и решимости, к тому же он изо всех сил старался не подавать виду, что что-то случилось. Хотя не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: если человек как ошпаренный вылетает из номера в середине ночи и спешит на улицу, где погода вытворяет черт знает что — дела у него плохи.
— Господин Вивальди! — портье вскочил на ноги. — Вы нас покидаете?
— Покидаю? Нет-нет, что Вы… — Вивальди рассеяно покачал головой. Было видно, что он спешит как можно быстрее выскочить за дверь, но пытается сдерживать себя. — Просто… Срочное дело…
— Ваш друг принес плохие вести? Сочувствую, — портье наклонил голову.
— Друг? — удивился Вивальди. — Ах, да, друг. Извините…
Острая боль пронзила голову Лонга, подобно яркой вспышке. Портье вскрикнул и схватился за голову, но боль ушла так же внезапно, как и появилась. Он пожал плечами и поуютнее устроившись в кресле, продолжил чтение.
О Вивальди, к этому времени, он совершенно забыл. И не вспоминал о нем до самого утра, когда горничная нашла в ванной комнате восьмого номера тело толстяка в коричневом костюме.
…— Господин Фигаро!
Следователь заворочался, пытаясь понять, спит он еще или уже проснулся. Жиденький свет пробивался из-за шторы и утренним контрапунктом к нему под дверь лез запах яичницы и шкварок. По всему выходило, что уже часов девять и пора выбираться из-под одеяла — завтракать, но Фигаро, уснувший в половине третьего ночи с книгой в руке, испытывал жуткие душевные терзания при мысли о том, что кровать придется покинуть.
— Фигаро! Вставайте!
Следователь попытался забиться головой под подушку, как делал в далеком детстве, когда утренний колокол сообщал, что до начала школьных занятий осталось ровно полчаса и пора поторопится. И, точно так же, как и в детстве, номер не выгорел: теперь в дверь начали стучать.
— Фигаро! К Вам пришли!
— О, господи! — следователь стукнул кулаком по перине. — Уже встаю! Хотя, нет, — он мстительно ухмыльнулся, — пусть начальник жандармерии поднимается прямо сюда.