— Нет, спасибо, — она покачала головой. — Не с самого же утра. Я только хотела узнать, не будет ли у Вас неприятностей из-за Виктора… Из-за того, что Вы ему помогали.
— Я? Помогал? — следователь удивленно посмотрел на девушку. — Каким же это, интересно, образом?
— Вы, хотя бы, попытались защитить его от Инквизиции.
— И с треском провалил попытку. А на «нет», как говорится, и суда нет.
— Тем не менее… — она сжала перед грудью ладони в тонких перчатках с меховой опушкой, — Тем не менее, я должна сказать Вам спасибо. Вы хороший человек, Фигаро.
— Я? — следователь криво усмехнулся. — Дорогая, Вы понятия не имеете, что я за человек. Ничего особо хорошего во мне нет, как ни ищи. Единственное, что я могу Вам сказать в ответ: мне очень жаль, что все так получилось. Я хотел помочь всем сразу, и, в итоге, не помог никому. Все, тушите свет, занавес.
Некоторое время они шли молча. Вокруг постепенно просыпался город: мимо проносились хлебные повозки, окутанные умопомрачительным сдобным ароматом, скрипели сани молочников, хлопали, открываясь ставни, выпуская из окон султаны пара и застоявшегося за ночь воздуха, спешили по своим делам трубочисты. Солнце показало желто-белый бок из-за крыш и теперь приятно щекотало прохожим щеки. Мороз сразу потеплел, и теперь на Фигаро накатывали волны сонной истомы — только сейчас следователь понял, как долго он не спал.
Он повернулся к Марине и спросил:
— Вы не замерзли? Может быть, Вам поймать извозчика?
— Спасибо, не надо. Я еще пройдусь. — Она слегка качнула головой. — А Вам далеко?
— Далеко. Но я, пожалуй, тоже пройдусь.
— Значит, пройдемся вместе.
Они опять замолчали. Так же молча дошли до конца Кованой и уже свернули на Малую Жестянку, когда Марина вдруг сказала:
— Знаете, я не могу плакать. Совсем. Не могу страдать, рвать на себе волосы, глотать яд… Он забрал у меня это. Там, у кафе, перед тем, как… Я могу только грустить и все. Но я совсем не чувствую боли. Только печаль. И никак не могу отделаться от мысли, что он никуда не делся, не умер. Думаете, я сумасшедшая?
Фигаро задумался. На мгновение ему вспомнилось: низкое серое небо, изрезанное морщинами лицо, старое и одновременно молодое, острога в обветренных руках, ехидный взгляд и соленый запах океана.
«…Это мой мир, в конце концов, в нем я хозяин. Вечность, секунда — какая разница?»
Он едва заметно улыбнулся и покачал головой.
— Нет, Марина. Я не думаю, что Вы сумасшедшая.
— Правда?
— Правда.
— Пойдемте ко мне. Я напою Вас кофе.
— Спасибо, дорогая, но я ненавижу кофе.
— Так с коньяком же.
— О! Благодарю. Это было бы очень кстати.
— …Господи, Фигаро, да оставайтесь хоть на год! Да хоть на десять лет!
— Ну, мне, право, неудобно…
— Неудобно брюки через голову одевать — голова в штанине застревает!
— М-м-м… Ну, хорошо… А у Вас уже готовы эти замечательные блинчики с мясом и печенкой?
— Конечно. Только берите те, что снизу — они не такие горячие.
…За маленьким кухонным окном сияла большая желтая луна. Путаясь в изразцах морозных узоров, лунный свет становился вполне мистическим, и тогда казалось что за окном — таинственный ледяной лес, полный тихого сияния болотных огоньков и дрожащего блеска мелких древесных духов. Фигаро подумал, что на эти лунные картины можно смотреть часами, как на огонь в камине.
Марта Бринн покосилась на следователя, вздохнула и осуждающе цокнула языком.
— Фигаро, Вы уж меня простите, пожалуйста, но Вы выглядите так, словно на Вас неделю возили воду. Скажите честно: они Вас совсем замучили? Этот Смайл — милый мальчик, но умеет быть чертовски настырным…
— Замучили, тетя Марта, — кивнул следователь, дожевывая блинчик. — И Смайл и этот ваш городской инквизитор и колдуны ваши и бюрократы столичные — все замучили. И предписания кретинские пополам с инструкциями, которые пишут идиоты, меня тоже достали. И подписка о неразглашении за подписью старшего инквизитора и начальника жандармерии жуть как опротивела. Хотя подписал я ее меньше суток назад.
— Да что же с Вами случилось?! — Марта Бринн негодующе потрясла кулаками. — Какая сволочь довела Вас до такого состояния? Фигаро, расскажите! Облегчите душу… Кстати, вон там, в тумбочке, на первой полке кувшин вишневой наливки.
— О, прекрасно… Ну, тетя Марта, я же говорю — подписка! Не имею права ничего никому рассказывать вплоть до окончания… Хм… А что, совсем неплохая наливка. Только вот крепковата, как по мне… Короче, ничего я Вам рассказывать не буду, а расскажу… сказку. Понятно, госпожа Бринн? — следователь подмигнул.