— Спасибо, дорогая, но я ненавижу кофе.
— Так с коньяком же.
— О! Благодарю. Это было бы очень кстати.
— …Господи, Фигаро, да оставайтесь хоть на год! Да хоть на десять лет!
— Ну, мне, право, неудобно…
— Неудобно брюки через голову одевать — голова в штанине застревает!
— М-м-м… Ну, хорошо… А у Вас уже готовы эти замечательные блинчики с мясом и печенкой?
— Конечно. Только берите те, что снизу — они не такие горячие.
…За маленьким кухонным окном сияла большая желтая луна. Путаясь в изразцах морозных узоров, лунный свет становился вполне мистическим, и тогда казалось что за окном — таинственный ледяной лес, полный тихого сияния болотных огоньков и дрожащего блеска мелких древесных духов. Фигаро подумал, что на эти лунные картины можно смотреть часами, как на огонь в камине.
Марта Бринн покосилась на следователя, вздохнула и осуждающе цокнула языком.
— Фигаро, Вы уж меня простите, пожалуйста, но Вы выглядите так, словно на Вас неделю возили воду. Скажите честно: они Вас совсем замучили? Этот Смайл — милый мальчик, но умеет быть чертовски настырным…
— Замучили, тетя Марта, — кивнул следователь, дожевывая блинчик. — И Смайл и этот ваш городской инквизитор и колдуны ваши и бюрократы столичные — все замучили. И предписания кретинские пополам с инструкциями, которые пишут идиоты, меня тоже достали. И подписка о неразглашении за подписью старшего инквизитора и начальника жандармерии жуть как опротивела. Хотя подписал я ее меньше суток назад.
— Да что же с Вами случилось?! — Марта Бринн негодующе потрясла кулаками. — Какая сволочь довела Вас до такого состояния? Фигаро, расскажите! Облегчите душу… Кстати, вон там, в тумбочке, на первой полке кувшин вишневой наливки.
— О, прекрасно… Ну, тетя Марта, я же говорю — подписка! Не имею права ничего никому рассказывать вплоть до окончания… Хм… А что, совсем неплохая наливка. Только вот крепковата, как по мне… Короче, ничего я Вам рассказывать не буду, а расскажу… сказку. Понятно, госпожа Бринн? — следователь подмигнул.
— Как не понять, господин следователь! — Марта чопорно поправила прическу. — Все понимаем. Не первый год на свете живем. Сказку так сказку.
— Ну, вот и замечательно! Присаживайтесь поближе и возьмите себе во-о-о-н тот стакан… Да, именно… Давайте так: за то, чтобы все у всех было хорошо!
— Давайте, Фигаро.
— Ум-м-м… Прелесть, просто прелесть… В общем, слушайте: в одном далеком городе жил да был добрый колдун инкогнито…
-… Гони, песья кровь! Гони скорее!
— Уже, ваше сиятельство! Мигом домчим!
— Быстрее! Поднажми, кур-р-рва мать! Тащимся, как свинья по кочкам!
Кучер Хробак в очередной раз бросил короткий взгляд через плечо на странного клиента и в очередной раз горько проклял свою неуемную жадность.
Здоровенный мужик, косая сажень в плечах. Папаша Хробака тоже был мужчина немаленький (сам он втайне считал себя самым большим в Нижнем Тудыме и его окрестностях; тех же, кто осмеливался вступать с ним в дискуссию по этому вопросу, мигом переубеждал пудовый кулачище Хробака-старшего), но этот тип, пожалуй, заткнул бы за пояс и старого Хробака и его сынишку вместе взятых. Вороная брода — окладистая и напомаженная до лоснящегося блеска, усы подковой, густые черные брови, бруствером нависающие над слегка раскосыми глазами, широкие скулы, орлиный нос, золотое кольцо в мочке уха, больше напоминающее своими размерами звено от якорной цепи и очень смуглая кожа, блестевшая так, словно этот тип только что вынырнул из бочонка с маслом.
«Монгол, что ли?», — ломал голову Хробак. «Или турок?»
Одет мужчина тоже был весьма необычно. Медвежья шуба, в которую без проблем можно было укутать крупного быка, под ней — красный кафтан с мелкой золотой вышивкой, необъятные яловые сапоги, густо натертые дегтем и шапка на голове. Хробак никогда не видел таких шапок: черный бобер с пришитым на затылке пучком волчьих хвостов и огромным золотым грифоном-двуглавцем чуть пониже макушки. Не папаха, а настоящая меховая тиара.
…Хробак подобрал его на Железном Разъезде. Солнце уже село и кучер, не торопясь, выпрягал лошадей, жмурился от удовольствия, вдыхая долетавший со стороны флигеля запах бараньей похлебки и предвкушая тепло, стакан холодной, только что с мороза, водки и миску горячей еды, когда со стороны железнодорожной станции к нему подошел… нет, подбежал этот здоровяк.
— В город, мужик! Срочно!
— Сегодня уже не ездим, — веско заявил Хробак, позволяя каурой выплюнуть мундштук.