Метлби присел на диван и закрыл глаза. Посидев так с минуту, он раздавил сигару о подлокотник и внимательно посмотрел на Фигаро. Следователя поразил вид магистра: Алистар Метлби напоминал человека, наконец-то сбросившего в придорожную канаву груз, который ему все это время приходилось тащить под надзором строгого надсмотрщика.
— У меня к Вам только один вопрос, — голос колдуна звучал устало, но, как ни странно, абсолютно спокойно, даже расслабленно. — Ради чего Вы все это делаете? Ради меня? Не верю. Ради обещания, которое дали Матику? Тоже не верю. Тогда ради чего? Звание? Хотите еще одну «птичку» на рукав?
— Нет, Метлби, — Фиагро отвернулся. — Я делаю это ради самого себя. И ничего не собираюсь Вам объяснять. К тому же у нас осталось меньше часа, потом здесь будет разговаривать отряд инквизиторов. Но мы же этого не хотим, правда? Где у Вас бумага?‥
— Позор!
Матик, потрясая кулаками, ходил по кабинету, время от времени прикладываясь к бутылочке с сердечными каплями. Будь на его месте Гастон, можно было бы сказать «ходил, точно лев в клетке», но городской голова больше напоминал толстого лоснящегося пингвина.
— Позор! В моем доме! Человек, которому я доверял, как родному брату!‥ Хотя оба моих брата — жулики и проходимцы, каких свет не видывал. Помню, как-то, приобрели мы по дешевке партию передаточных ремней…
Фигаро сидел у окна между большим глобусом и пальмой в горшке, курил и откровенно скучал. За последние пару дней погода окончательно испаскудилась и дождь лил, не переставая. Город напитался водой, размок и вонял сырыми опилками, нафталином и чердаками. Даже в кабинете Матика этот запах преследовал Фигаро, перебивая аромат еловых поленьев, пылавших за каминной решеткой.
Дождавшись, пока Матик закончит рассказывать очередную семейную историю, которые неизбежно заканчивались фразой «…вот так я и обставил этого дурня, мон шер!», следователь спросил:
— Что сказали в Инквизиции?
— Метлби вышлют, — Матик тяжело вздохнул. — Без поражения в правах и даже не бессрочно. Всего-то десять лет. Будет сидеть на Дальней Хляби, и пописывать книжечки. Но, конечно, в Нижний Тудым он уже не вернется.
— Вас это огорчает?
— Если честно, да, — городской голова взъерошил волосы пухлой ладошкой. — Я бы обязательно взял его к себе на службу. Может быть, я так и сделаю, если меня к тому времени не сведет в могилу политика.
— А Мари?
— Послезавтра отправляется в Коллегию. Ее берут сразу на третий курс; ученый совет в восторге, ей пророчат звездное будущее и докторскую степень. Я перевел на ее имя в столичном банке кое-какую наличность — пусть развлекается. Взрослая девка, чего ей сидеть в этой глуши? Освоится на месте, выйдет замуж, заведет детей… У каждого своя дорога в жизни, Фигаро и не мне это менять.
Он отхлебнул из бутылочки (по кабинету поплыл явственный коньячный запах) и хлопнул в ладоши.
— Теперь к делу! Фигаро, я Вас поздравляю! Вы закрыли это дело, причем сделали это с минимальным возможным ущербом для всех сторон-участников. Поэтому я решил удвоить Ваш гонорар и обратился к старшему смотрителю Френну с просьбой ходатайствовать в Департамент о Вашем повышении.
— Вы очень любезны, — следователь вежливо кивнул.
— Вот чек на Ваше имя. Обналичить можно в любое удобное для Вас время в банке «Фокстрот». Думаю, Вы будете довольны.
— И опять-таки спасибо. Признаться, я поиздержался.
— Вижу. Купили себе новый плащ и башмаки? Одобряю!
— Угум-с… А скажите-ка Матик, где в этом городе можно купить пару хороших калош?
— Калош? — Матик удивленно поднял брови. — Хм… Знаете, Фигаро, к нам их, как-то, не завозят… А вообще — берите мои. Я все равно их не ношу.
…Пузатый самовар самодовольно пыхтел, сверкая бронзовыми боками, источавшими ленивый жар, навевающий сладкую дремоту. Он был огромен и монументален, этот благостный царь всея столов, столиков и столишек, король больших и малых кофеен, увенчанный черным, как смоль, солдатским сапогом, и словно бы неким чародейством создавал вокруг себя особое пространство, уютное и по-домашнему складное, напоенное ароматами клубничного варенья, малиновых листьев, сдобных булок и, конечно же, чая — с молоком, чабрецом и розовыми лепестками.
Фигаро сделал большой глоток, обмакнул булку в варенье и томно вздохнув, промокнул вспотевший лоб. За окном клубилась вечерняя тьма, и вкрадчиво шелестел дождь; здесь же, на кухне тетушки Марты, ярко горели свечи, звенела посуда, и попыхивал на печке домашний плов.