Они стали есть. Старик достал бутылку и, помаленьку наливая себе в граненый стаканчик, стал расспрашивать Вадима о жизни, качал головой, потом с охотой разговорился о себе.
Выяснилось, что Иван Сергеевич Вольнов живет на берегу уже семь лет, сразу, как ушел на пенсию. А проработал всю жизнь машинистом на поездах. Продал свою городскую квартиру и заселился на этом клочке, построил дом, провел электричество от ближайшей деревеньки. Помогли ему сыновья: один из них полковник милиции, другой — начальник станции железнодорожной, по его стопам пошел. Обустроился Иван Сергеевич на берегу по-хозяйски: купил козу, потом корову, построил сарай, курятник. Появилась лодка — стал рыбачить. Со временем организовался у него отдых для приезжих — место красивое, песок, берег мелкий… Построил еще одну избушку, для гостей. По рекомендации сыновей наведывались к нему начальники милицейские и прокурорские — водочку попить, шашлыки поесть да покупаться.
«А я и не против. Хотя и не люблю этих пузатых, но поболтать о жизни можно и с ними, заодно и все новости узнать… Я ведь такой же, как ты, беглец, — продолжал Иван Сергеевич, — убежал от суеты людской. Долго трудился, сорок лет водил поезда, вся сибирская железная дорога меня знает! Но одолела меня суета — люди, людишки фальшивые, вруны, властолюбцы, развратники… — старик брезгливо сморщился. — Всю жизнь мечтал убежать от них. Фальшивое время нас в оборот взяло, и нет от него спасения, — помолчал Иван Сергеевич. — Зимой только тоска прижимает. Печка трещит, в окне — ледяное поле. Книжки почитываю да водочку попиваю — хорошие фантазии от того в голове!.. И никто мне не нужен, и нет надо мной важного барина, вольный я, во всем вольный. Выйду утром на берег да как запою на простор во всю мощь! А меня никто, кроме птиц, и не слышит… — старик улыбнулся и горько сморщился. — Вот такое мое житие».
Вадим слабо помешивал чай в граненом стакане. Чаинки, словно стая ворон над полем, кружились, опадая на дно. Слушая речь старика, он чувствовал, что путей его бегства оставалось все меньше…
После этой ночи два дня Вадим прожил у Ивана Вольного, при свете прячась в сарае, а ночью просиживая на берегу. На третий день старик предложил ему:
«Ну что ж, сынок, я вольный, а ты безродный — такова у нас судьба. Не обижайся, но вечно укрывать тебя не могу. Что делать тебе — не знаю, но живут недалеко отсюда люди, много понимающие о жизни — монахи. Монастырь этот дальше по берегу, заброшенный стоял, лет пять как начали отстраивать его. Есть там интересные собеседники, доводилось встречаться, спорить. Завтра, на рассвете, на лодке отвезу тебя к ним… Может, найдется для тебя ответ. Я не нашел, строго там, не для меня», — заключил Иван.
Вадим согласился ехать.
По тихой волне в холодном тумане переплывали они, держась ближе к берегу. Легкая лодка шла торжественно и быстро по тяжелой озерной глади. Они не разговаривали, слышался лишь скрип уключин и плеск воды, разрезаемой веслами.
Белая монастырская башня показалась над туманом неожиданно, блеснув позолоченной главой и красивым крестом.
Ты долго сидел на поленнице возле домика рыбаков и смотрел на монастырь, пока туман не развеялся. В этот утренний час он казался красивым белым кораблем, приставшим к пустынному берегу. Ковчег спасения среди океана безнадежности.
Однако ограда монастыря показалась тебе слабенькой, так себе — заборчик из дровяного хлама. Можно ли спрятаться за ним от мира и стоит ли вообще идти туда?.. Но куда можно пойти еще? Тебя нигде не ждут.
Ты обошел забор до широких приоткрытых ворот. За входом открывалось просторное место, в центре которого возвышался храм, вблизи от него — белый двухэтажный корпус, по краю оставшейся площади располагались мелкие постройки, между которых бродили козы. Везде были видны следы строительства, лежали доски, кирпич, шиферные листы.
Ты подошел к одной из избушек, постучал в незапертую дверь — никто не ответил, в избушке было пусто. Так же — в другой.
Тогда ты неуверенно подошел к храму и заглянул в дверь. Вдоль стен тянулся ряд таинственных фигур и ликов святых. Слабо горели свечи, несколько человек склоняли головы и крестились. Никто не обернулся, только седой длиннобородый священник, крестя монахов, коротко обратил лицо в твою сторону и продолжил молитву.
Ты стоял и слушал. Звучавшие молитвы текли ручейком, сплетением старых, порою непонятных, слов. Иконный Божий лик смотрел в тебя спокойно и глубоко. Тревога отходила, как тьма от огонька свечи. И ты успокоился, как будто почувствовал рядом отца.