- Два омерзительных чудовища сражались меж собой. Одно напоминало человека без лица – сплошная бледная кожа спереди головы. Поперек живота у него была звериная пасть. А ступни – огромные, распухшие и склизкие, будто покрытые гноем. Он не переставлял их, а волок по земле, и за ступнями тянулись полосы слизи.
- Гадость, - сказала баронесса. Но на лице светился интерес.
- Врагами безликого монстра были мелкие зверьки – то ли ящерицы, то ли многоножки. Они подбегали и грызли его за ноги. Ступни монстра гнили, зверьки травились, откусывая от них. Некоторые дохли, другие корчились от боли. Но стая продолжала грызть безликого. Он пробовал давить их: поднимал и опускал ноги, как в уродливом танце. Ящерицы разбегались, он не успевал растоптать никого. Тогда он сгреб лапами горсть дохлых зверьков, бросил в пасть на брюхе и принялся жевать. Ящерицы всей стаей ринулись на него – тут он разинул пасть и плюнул объедками трупов. Вся земля вокруг покрылась ядом. Одно прикосновение отравляло зверьков. Стая начала редеть на глазах… И тогда в шёнбруне сгустился туман. Рыбалка окончилась.
- Что вы чувствовали? - спросил Йориксен.
- Пока смотрел – тошноту, отвращение, страх. Все, что подобает при виде таких тварей. Но после рыбалки внезапно пришел кураж. Казалось, море мне по колено, а горы – по плечо. Это чувство длилось, пока не кончился эффект.
Рыбак поднял глаза к потолку, чтобы подумать наедине с собой. После паузы сказал:
- Здесь слишком шумно для продолжения беседы. Приходите ко мне послезавтра, в полдень.
Мастер Йориксен назвал адрес.
* * *
Дитрих фон Дорт вернулся домой глубоким вечером, когда луна играла в витражах Благостного Сеятеля и покрывала площадь Вдов бледными узорами отражений.
Хайнц сопел в колыбельке. Мари фон Дорт сидела на полу под трещиной в стене, зарывшись пальцами в свои густые волосы. Рядом лежало зеркало, снятое с крючка.
- Дитрих, нас обокрали…
Бессильная тоска звучала в голосе Мари. Дитрих кинулся к ней, обнял, прижал к груди.
- Все исчезло, ничего нет… Я уже сказала фрау Гизеке, она устроила обыск у камней, вывернула все их вещи. Ничего... Скажи, любимый: может, это Милош?..
Не гнев, а отчаянная горькая надежда.
- Спроси его, пожалуйста… Если Милош – я прощу, пусть только вернет…
Нынче, после успешной рыбалки Дитрих ощущал смелость. Теперь он мог признаться жене, не боясь расплаты:
- Любимая, это я. Я взял деньги.
- Ты?..
- Я.
От счастья слезы навернулись ей на глаза.
- Слава Сеятелю! Деньги в сохранности!
- Не все, - сказал Дитрих и выложил те крохи, что остались.
Мари пересчитала дважды. Лицо вытянулось и побледнело, проявив беспросветный ужас. Но она не бросилась на мужа, не осыпала обвинениями. Только спросила с надеждою – и от звука этой надежды сердце Дитриха переполнилось любовью. Мари все еще верила в него!
- Милый, на что ты их потратил?
- На рыбалку в шёнбруне.
- Объясни, я не понимаю…
Он все рассказал: о газетной статье, о фрау Гизеке и ее знакомствах, о блестящей баронессе и гениальном рыбаке.
- Чего ты просил? Денег?.. - спросила Мари.
- Любви, - сказал Дитрих. - Я написал желание: “Чтобы Мари любила меня так же, как я ее”.
И тут ему вспомнилось лицо фон Зейдвиста – в миг, когда Дитрих сказал: “Через семь секунд вы умрете”. Лицо жены претерпело такие же чудовищные перемены. Неверие – усмешка - наверно, пошутил! - тревога – страх – злость - ужас…
- Ты… не… шутишь? - выдавила Мари.
- Не шучу. Я написал именно это.
Она отшатнулась, прижалась к стене. Подалась от него, будто он был чудовищем. Глотнула воздуха судорожно раскрытым ртом.
- Ты... потратил… двести… марок.
Она говорила через паузу, будто надеясь, что он оспорит хоть какое-то слово.
- Да, - признал Дитрих.
- Ты… нас… убил.
- Неправда. Мы справимся!
- Ты нас убил… ради… любви?!
- Да, - сказал он, - ради любви.
Прибавил:
- Надеюсь, что не убил.
Все верно: в одном мизинце Мари фон Дорт было больше характера, чем в целой княжне Ольхе. Именно поэтому дальнейшее опрокинуло Дитриха.
Жена припала щекой к его груди и зарыдала.
- Господи, что же будет… Зачем же ты… Я и так тебя люблю… Милый мой, что ты наделал!
Сконфуженный, раздавленный ее слабостью, Дитрих гладил и гладил жену, стискивал в объятиях, губами снимал слезы с ее щек.
- Любимая, пожалуйста, не плачь! Мы справимся, я все устрою!..
Мари тряслась в рыданиях и терлась о его грудь. И Дитрих чувствовал себя негодным, недостойным того, чтобы сильная женщина вытирала об него слезы.