На рассвете пришел заспанный писаренок и, протирая глаза, внес в книгу свершения Рэда. Кроме глубины колодца, записал также то, сколько песен исполнил каталиец за эту ночь, и сколько раз покашлял. Оказалось, Якка отмечал то и другое значками на снегу: каждую песню – птичкой, приступ кашля – крестиком.
А потом Рэда отвели в землянку, где ожидал сюрприз. Землянка была отдельная, его собственная! Без нахального бригадира, без слизняков-камней! Вся – в личное пользование, и притом – не хуже прежней. Тут была печурка с запасом дров, нары с одеялами, котелок и ведра, миски и кружки. Даже любимые сапоги Рэда кто-то уже перенес сюда! А на столе лежал конверт с тем письмом, которое Рэд целый год отчаянно хранил на груди. Ответ на него отправлен, и письмо теперь – символ достигнутой цели. На обороте конверта фишймайстер Йориксен надписал дангарские ритуальные слова: «Зорге ум дихь», и прибавил перевод: «Забочусь о тебе».
Рэд разжег огонь, устроился на бригадирском месте, у печурки, укрылся тремя одеялами – и уснул в таком блаженном тепле, какого не ощущал аж от самой Лаэрты.
* * *
Потом Якка сводил его на склад и представил тамошним служакам:
- Дас ист Рэда, дер каталиеса. Эр ист айн бригадира.
Значит, Рэд теперь – сам себе бригадир! Его вписали в книгу учета, выдали запас дров и пищевое довольствие. Дров дали мало, но это не беда: в лесу можно насобирать хвороста. Зато еды выдали столько!.. Крупу и смалец, сухари и рыбу, масло и соль, даже немного овощей, чтобы цинга не началась. Предупредили: это тебе на три дня. В расчете на три дня то было богатство! Прежде он не съедал столько за неделю. Ничего не скажешь, бригадирская доля!
Правда, готовить теперь следовало самому, но и это порадовало. Однообразный труд без проблеска мысли высушил его мозги. Копай и копай, и снова копай, а подумать – совсем было не о чем. Теперь появилось творческое дело: научиться стряпать. Рэд ведь в жизни никогда не готовил себе сам. На кухню заглядывал в незапамятные времена детства, когда там хозяйничала матушка. Она говорила: «Учись куховарить, сынок. Даром, что мужчина – когда-нибудь пригодится. Придет время – вспомнишь мои уроки. Смотри, берем…» И матушка оказалась права: теперь он вспомнил ту сцену во всех деталях - вплоть до розочки на мамином переднике, до листочка петрушки, прилипшего ей к руке, до смешной прихватки для горшков, которая напоминала щупальца маленького Ай-Хинара. Одного не вспомнил: самих маминых уроков.
Но Рэд был каталийцем и пошел тем же путем, что его предки, покорители морей: трудною дорогой проб и ошибок. Каждый день он ставил демонические эксперименты, окружая себя клубами дыма и смрадом гари. Он умудрялся поджечь суп и заставлял сухари кипеть, он проводил перегонку крупы в неизвестные науке состояния, он изготовил из масла и смальца картечную гранату, каковую испытал путем подрыва котелка. Однако случался и положительный опыт, который Рэд жадно поглощал, во всех смыслах слова.
Для хозяйства, конечно, требовалась вода. Якка показал каталийцу колодец. И Рэд усмехнулся, вспомнив себя первых дней: велели копать колодец – и он принял за чистую монету! Источник уже существовал, всего-то в сотне шагов от землянки, просто скрытый деревьями. Якка показал еще и другой колодец – на случай, если у первого будет очередь. Очевидно, имелись и третий, и четвертый… Чего в селении хватало с головой – так это источников воды. Очередь не стояла никогда: камни с ведрами приходили и набирали совершенно свободно. Рэд был далеко не единственным, кто пытался вырыть шёнбрун, да не смог. Неудачные попытки оставляли по себе обычные, неволшебные колодцы.
Однажды у источника Рэд встретил бывших соседей по землянке. Сиплый и Борода Лопатой пришли набрать воды, увидали каталийца – и вылупились, как на крылатую жабу. Он спросил:
- В чем дело, парни?
Они подошли ближе и стали вглядываться в его лицо: не обознались ли? Да как обознаешься: он – один каталиец на сотню миль вокруг. Они обошли его со всех сторон, потрогали за руки. Все не могли поверить, что Рэд жив, и не только жив, а цел и силен. Что ж за наказание ему досталось?!
- Кайна цуштанда, - усмехнулся он. – Поняли: кайна!
Он ушел, они остались торчать на тропе и долго шептались, пытаясь вписать его, до сих пор живого, в свою картину мира.