Она хмыкнула:
- Кто-кто… Да никто. Я в цеху убиралась, понимаешь? Стоит эта новая машина, вижу – шестерня грязная. Никто не работает, машина не пыхтит… Я туда тряпкой, а оно вдруг – хрясь! Смотрю – пальца нету. Представляешь: сначала даже боли не было!
- Аааа! - заорал Альваро. - Что ж так внезапно?!
- Я же сказал: накладываю шов.
- Доктор, я вас не слушал.
- Но видите же…
- Стараюсь не смотреть.
Альваро глянул. Узрел мясную дырку в своей ладони и кривую иглу с ниткой, протыкающую кожу. К горлу подкатила тошнота. И следом – сколько ж можно! - снова ностальгия.
- А тебя кто украсил? Бандит? - спросила пациентка без пальца.
- Да не, это я сам… Смотрю – лежит револьвер, грязный какой-то. Я стал его чистить – а он бабах!
Пациентка расхохоталась:
- Красавчик!
* * *
Друзья поужинали в доме Герейра и выслушали напутствия Люсиль: поменьше пить, не забывать обедать и причесываться, держаться поближе к солдатам генерала.
- Мы не должны их демаскировать. Это же тайное наблюдение, чтобы поймать шпиона!
- Вы не верите в шпиона. А мне спокойнее, если вы будете рядом с солдатами.
Впрочем, Люсиль не слишком волновалась за них:
- Селезия - самое скучное место на свете. Нет существа грустнее, чем трехногая собачка и селезская девица. Я уверена: уж там вы не найдете приключений.
Выйдя из дому, друзья огляделись, заметили в переулке двух парней с газетами, не обратили на них внимания и как можно громче позвали извозчика:
- Нам на вокзал! В Селезию едем!
А в купе Альваро поставил на столик сумку, которую весь день таскал с собой. Меньшую ее часть занимало сменное белье и рубашка, а большую – стопка тетрадей.
- Нам предстоит их изучить. Это – дневник Габриэля Дезерея.
- Ради какого высшего блага?
- Вижу, ты слушал меня невнимательно. Пять героев нашей истории познакомились в год экспедиции. Потом – если верить биографам и им самим – они мало общались. Но в последнее время общаются снова, причем скрытно. Придя к Фатиме, Дезерей назвал себя просто “генерал”, но она сразу поняла, о ком речь. А затем он обронил такую фразу…
- Ты слышал их разговор?!
- В основном я слышал собственные мысли, редкие по степени глупости. Но кое-что важное все же запомнил. Дезерей просил Фатиму пожертвовать карьерой ради Каталии: совершить политическое самоубийство в пользу эсферы Войны.
- Она, конечно, отказалась?
- Еще бы. Но потом генерал сказал странное: “После того, что было с Хуанесом, нам нельзя вести войну!”
Фернан уточнил:
- Постой-ка. Ты сказал, что Хуанес умер случайно?
- Именно так.
Альваро поведал о жестокой причуде судьбы, погубившей доктора.
- Невероятная история! - признал Фернан. - Что же тогда значат слова генерала? Хуанес не связан с войной, и его не убивали. Мирно помер от сердечного недуга… О какой опасности говорил Дезерей?
- Не имею понятия. Но Фатима ответила еще более странно: “Нет, это вам нельзя командовать армией – только и всего”.
- Фатима думает, что Хуанеса убили? И теперь убьют еще и генерала?!
- Что думает Фатима – неизвестно никому, кроме ее экономки. А вот мысли Дезерея мы попробуем узнать.
Фернан бодро взял верхнюю тетрадь из стопки. Альваро усмехнулся:
- Не обольщайся: последних месяцев там нет. Генерал прислал все свои дневники – кроме последнего. Потому придется изучить все остальные. Ищем любые упоминания Хуанеса, Фатимы, эль Ниньи, Мадуро. А начнем – с года Солантийской экспедиции!
Змея и черепаха
Майор Вольфганг фон Кляйн скакал по Княжескому проспекту верхом на гнедом жеребце с белой отметиной. Майор не любил ни бричек, ни, тем паче, паровых тарахтелок. Хочешь насладиться ездой – садись в седло! Дай волю коню, почувствуй его молодую задорную силу, услышь бойкий звон подков по брусчатке. О, этот звон – сама жизнь звучит в нем! А скакун должен быть непременно гнедым; все прочие масти – полумера. Как же ошибается тот, кто считает гнедых лошадей заурядными и в поисках диковинки клюет на игреневых, чубарых и саврасых. Кокетство и эпатаж, ничего более! Подлинная краса коня раскрывается только в классической гнедой масти. А кажущаяся простота бесследно исчезает, коли на морде, аккурат между глаз, имеется ромбовидное белое пятнышко.
Майор Кляйн спешился у здания бывшего дворянского собрания Лаценьского воеводства, ныне – ставке фельдмаршала Райнигера. Огладив жеребца, передал поводья камню. Небрежно кивнул часовым, вошел в здание, бросил вахтенному офицеру: