Через несколько дней майор Кляйн наведался в жандармерию. Давеча он распорядился арестовать поручика, но не указал, что с ним дальше делать, - поскольку тогда еще не решил. Йориксен показал Кляйну закладную на сына поручика – дескать, он крепко сидит на крючке. Однако в столь важном деле, как нынешнее, майор не хотел доверять бумажному щиту. Бумага бывает обратима – например, с помощью другой бумаги... Гораздо лучше было бы, если б фон Дорт исчез. Отправился в царство Сеятеля или в иные места, чуть менее отдаленные. Но для расстрела или каторги нужно решение трибунала, а вести этого прохвоста в зал суда – опасная затея: чего доброго, ляпнет про шёнбрун. Хорошенько обдумав вопрос, майор, наконец, принял решение и лишь тогда поехал в управу.
- Замечательный у вас скакун, герр майор, - сказал жандармский лейтенант вместо приветствия. Умел подольститься, жук.
- Знаю, горжусь. Конь из коней – это гнедой жеребец.
- Желаете узнать о новом подопечном?
- Затем и пришел.
- Томится, герр майор.
- Сильно томится?
- Стенает и ропщет. Помещен в камеру с узкой лавкой, плохо спит вследствие падежа конечностей. Страдает от нехватки продуктового довольствия. Его статус не определен, потому и довольствие не выделено. Перебивается сухарями.
- Что-нибудь говорили ему о дальнейшем?
- Как можно, герр майор? Сами-то не в курсе.
- Это хорошо.
Кляйн знал по опыту: полная неизвестность касательно собственной судьбы ломает волю арестанта надежнее любых лишений.
Вынув из сейфа досье поручика, жандармский лейтенант спросил:
- Какие будут распоряжения, герр майор? Куда его определяем? Передаем на трибунал?
Кляйн возразил:
- Обойдемся без этого. Я слыхал, поручик добровольно признал вину и хочет искупить кровью в жарком бою. Написал заявление с просьбою о службе на самом опасном участке.
- Никак нет, не писал. Только жаловался и пускал слезу.
- Не писал – значит, напишет, – с нажимом сказал майор. – Напишет, попросится. Искупить кровью и верной службой. Вы поняли меня?
- Так точно, герр майор. Слушаюсь.
Кляйн продолжил с дружелюбной ноткой:
- Слыхали: под Мершанцем очень жарко. Мощная крепость с избытком гарнизонной артиллерии, да еще каталийские гаубицы. Бьют на целых четыре версты, и метко, как черти. Наши пушкари выбывают целыми расчетами. Там такие вот поручики страсть нужны.
- Очень нужны, герр майор. Оформим в лучшем виде. Желаете его повидать перед отбытием?
- Зачем? Уж видел и составил мнение.
- Он слезно просился отправить любимой письмо. Не позволите ли?
- Ни к чему. Из Мершанца отправит.
Лейтенант откашлялся.
- Герр майор, позвольте выразить рекомендацию. Его невеста – ощутимо важная особа: племянница здешнего князя Владислава. Имеется директива: не учинять конфликтов с местными без веской причины. В этом контексте, не стоит ли разрешить им прощание?
Майор озадачился. Он хорошо помнил досье поручика: Мари фон Дорт – орлица из гордого, но очень бедного рода. И не невеста она Дитриху, а полноценная жена.
- Вы путаете.
- Никак нет. При нем найдена бумага – нечто вроде брачного договора. Поручик помолвлен с княжной. Извольте взглянуть.
Документ лег на стол. Майор пробежал по диагонали, в глаза бросилось: “помолвка состоится не позднее”, “Ольха из рода Ленц”, “в качестве приданного выделен участок вокруг железнодорожной станции”... У Кляйна отвисла челюсть. Ай да поручик, ай да тихоня! За пару месяцев успел развестись с Мари, соблазнить княжну, задобрить князя и выбить приданное – да не какое-нибудь, а ту самую деревню с шёнбруном! И с таким-то ушлым ловкачом Отто хотел “посотрудничать”? Нет, сынок, многого же ты не знаешь о людях. Этого парня – только на фронт, под нарезные гаубицы!
Справившись с удивлением, майор осознал еще одну грань:
- Постойте, вы сказали: “разрешить прощание”. В каком это смысле?
- В смысле очного свидания.
- Разве князь не уехал в Хофштадт?
- С вокзала доложили: княжна Ольха нынче утром вернулась. Не исключено ее скорое появление здесь. Потому и задаюсь вопросом...
Майор хлопнул по столу.
- Значит, так. Никаких прощаний и прочих соплей. Скорейшим способом оформляйте отправку!
Но данный приказ опоздал, что стало ясно в ближайшие минуты. Дверь кабинета распахнулась, явив лицо дежурного:
- Тут две девицы... в самом решительном настрое...
Не дожидаясь позволения, названные барышни оттеснили дежурного и ворвались в кабинет. Одна из них, знатная олландка по виду, подбежала к столу, меча молнии из глаз.