- Я почерпнул из него весьма ценные сведения.
- Какие же?
- Что остальные двенадцать можно и не читать.
- Тысяча чертей! Почему ты мне не сказал?!
- Я не был уверен в своем выводе. Ведь меня так сильно клонило в сон…
Перешучиваясь и переругиваясь, друзья обменялись информацией из дневников и составили общую картину.
Генерал Габриэль Дезерей был давно и искренне влюблен в имперскую военную машину. Он не писал этого напрямую, но возможно ли так пристально интересоваться чем-либо – и не полюбить предмет своего интереса?
Дезерей знал о любимой все. Состав и количество дивизий, имена и заслуги командующих, хитроумную систему чинов. Знал силу дангарской артиллерии (многочисленность) и ее слабость (разнобой калибров). Знал, чем штабс-капитан отличается от обер-лейтенанта, а нашивка с соколом – от нашивки с ястребом. Знал, почему гусарам рекомендовано с гордостью носить усы, а кирасирам – строго запрещается. Знал даже глупые казусы, вроде спора о том, чем лучше начищать стволы фузей – песком или кирпичной крошкой?
И, разумеется, Дезерей тщательнейшим образом изучил последнюю – Олландскую – кампанию. Личной жизни генерала, успехам его детей и здоровью жены посвящалась едва ли десятая часть дневника за прошлый год, остальные девять – войне в Олландии. Дезерей отметил малую подвижность дангарских армий, которая лишь усугублялась проблемами со снабжением. Зато стойкость и бесстрашие пехоты приводили его в трепет. Дезерей предоставил олландцам две гаубицы новой системы с запасом снарядов и получил полигон для испытаний в боевых условиях. Он составил портреты полководцев противника: вклеил в дневник вырезки из газет и добавил свой анализ. Фельдмаршала Райнигера он считал многоопытным трусом, генерала от инфантерии Бройенштоффа – недалеким служакой, Курцлебена – мясником. Хотя именно Курцлебен взял столицу Олландии (в дневнике приводился детальный план осады), но самым одаренным полководцем Дезерей называл не его, а более молодого Хофмайера. Последний умел мыслить неординарно и совершать неожиданные маневры. В рамках имперской армии это – редкое качество…
Словом, дневники генерала были кладезем знаний для исследователей Дангара. Но в них не имелось ни строчки того, что искали друзья. То есть, буквально: ни строчки!
Дезерей прекрасно знал героев солантийской экспедиции. Их имена нередко попадались в старых дневниках, было ясно, что они поддерживают общение. Но в последний год – особо интересующий друзей - все имена героев пропали со страниц. Дезерей упоминал свое пониженное давление – но не визит к доктору Хуанесу. Писал о нехватке солдат и необходимости мобилизации – но не о Фатиме-аллен, на которую возлагал надежды. Казалось, он намеренно избегал упоминания своих бывших соратников.
А что же сама Солантийская экспедиция? Уж о таком историческом событии он не мог не написать. Однако – мог! Первый дневник начинался спустя год после Соланты. И кое-какие высказыванья в нем позволяли допустить: на самом деле, этот дневник - второй. Первую тетрадь, в коей и было описание экспедиции, Дезерей просто не отправил да Силве.
- Итак, что получается? – подвел итог писатель. – Долгое время генерал не стеснялся своих друзей-героев. Но сравнительно недавно – этак под конец Олландской войны - он принял решение больше не писать о них. Виделся, по меньшей мере, с Фатимой и Хуанесом, но ни разу не упомянул их имен. Кроме того, он спрятал первый дневник с изложением событий на Соланте. О чем это говорит?
- Мне бы еще кофейку…
- Дезерей начал темнить. Видимо, узнал нечто порочное о героях экспедиции и стал помалкивать о связях с ними. Но заметь: долгое время он не темнил, а начал лишь недавно! Какой вывод?
Фернан зевнул и потер глаз. Альваро ответил сам себе:
- Думаю, дело вот в чем. Сперва Дезерей видел экспедицию только в благородном свете. А потом вскрылись факты, изменившие его восприятие. Другие герои в чем-то напортачили, и год назад генерал узнал про это. Положим, раньше он не знал про связь Фатимы с Родриго да Вирой, и про ребенка, отданного шлюхе. Потом всплыло – и генералу стало противно.
- Да, возможно, - сказал Фернан, присосавшись к новой кружке кофе.
- Это ты сквозь сон говоришь, или подумав?
- Я подумал еще ночью, пока читал. И вот в чем беда, друг мой: мы же не уверены, что Фатима спала с да Вирой. Ты сам говорил: все они лгут, а Фатима – пуще всех. Подтвержденный ребенок у нее один – Беатрис. О втором сведений не нашлось. Твоя гипотеза хороша, но это – гипотеза, не более.
- Хуанес много болтал, - напомнил писатель. – Это заявил надежный источник: в стельку пьяный эль Нинья.