- Вы говорите по-дангарски?.. - спросил он со слабой надеждой.
- Кто вий сказать? Я не понимайт, - пролепетала барышня.
- Ох-ох… Простите, а я не владею олландским. Очень неловко вышло.
Барышня подула на красный пальчик, внимательно глядя на Дитриха. Ее глаза были голубыми и очень ясными, как родниковая вода. Поручик невольно вспомнил свою внешность: нос картошкой, блеклые глаза, мягкий подбородок… Даже странно, что такая, как она, села к такому, как он.
- Очень неловко, - повторил он, чувствуя, что краснеет.
И вдруг она сказала на очень сносным дангарском:
- У вас тревожное лицо, господин оккупант.
Не уловив до конца смысла сказанного, он оживился:
- Так вы все-таки говорите?..
- Я пошутила над вами. Это в моем стиле.
Ни тени шутки в ее голосе поручик не заметил. Как отвечать на такое, он не представлял.
- Амм… Меня зовут Дитрих фон Дорт.
- Орел… - сказала барышня, на миг подняв глаза к небу. - А я Ольха.
Дитрих в жизни не слышал такого имени.
- Снова шутите, да?
- Хельга по-вашему.
- Ой, простите… Приятно познакомиться.
- Так что же вас встревожило, господин захватчик?
Ее взгляд был одновременно и пытливым, и лишенным интереса. Противоречие сбивало с толку. Дитрих не нашел для ответа ничего иного, кроме правды:
- Я сделал нечто очень плохое.
- О, еще бы! Пришли с войной в чужую страну!
Ему страстно захотелось чем-нибудь оправдаться. “Я не виноват, что родился безземельным орлом. Не я начал войну, я только выполняю приказы. На все воля Сеятеля...” Ничто из этого не показалось убедительным, и он промямлил:
- У вас тут хорошо. Чисто, музыка играет…
- Вам по душе Олландия?
- Да.
- Еще бы, она вам по душе! Было б совсем глупо – пролить столько крови и завладеть тем, что вам даже не нравится!
- Но я ничем не завладел. Получаю жалование, и только.
- Это не оправдывает вас, а выставляет глупым. Зачем же вы убиваете людей? Только ради жалования? Дешево же продаетесь!
Ее атака конфузила Дитриха, но в то же время доставляла болезненное удовольствие. Его душа нуждалась в том, чтобы кто-нибудь изобличил его грехи. Ему хотелось ответить перед лицом судьи более сурового, чем он сам.
- Жалование, действительно, невелико. Я всего лишь поручик… Но дело не в деньгах. У меня есть долг перед кайзером и отчизной.
- Вы – подневольный человек? Об этом речь?
- Я заложник долга чести.
Прозвучало слишком пафосно, Дитрих покраснел, а Ольха насмешливо искривила губы:
- Ах, бедный невольник! С каких пор титул “фон” дается рабам?
- Орлы не более свободны, чем камни. Камнями управляют их хозяева, орлами – честь. Да, я могу отставиться от службы, порою даже хочу этого. Но на что дальше жить? Клянчить деньги у богатых родичей? Найти жалкую работенку? Стать гувернером или кельнером, или приказчиком в магазине… Это же позор для орла! Стыдно будет смотреть в глаза людям!
- А убивать – не стыдно?
Это был самый острый вопрос. Единственно возможный ответ на него выставлял Дитриха злодеем. Именно потому хотелось ответить, испытать свои доводы на прочность. “Да, убийство – грех. Но я этого не выбирал! Сеятель сделал меня орлом, а орлы живут для войны и службы. Какой грех хуже – убить человека или нарушить божью волю?”
Он раскрыл рот для ответа, как тут заметил неприятность. Когда Ольха воздела руку в гневном жесте, кружевная манжета оказалась над чашкой и окунулась в чай.
- Сударыня, простите…
- За ваши грехи?
- Простите, у вас рукав намок.
Наморщив нос, она схватила салфетку и стала вытирать кружева. Желтизна, конечно, вьелась, салфетка не помогала. Личико Ольхи скривилось в детской досаде.
- Ай! Ну, я как всегда…
Дитрих испытал двоякое чувство. Он не получил желанного обличения и унижения. Ольха оказалась слишком слаба для праведного гнева, малая неловкость сбила ее в сторону.
Зато она была искренней и мягкой, очень трогательной в своей ранимости. У Дитриха потеплело на душе, говорить сразу стало легче.
- Не расстраивайтесь, со всеми бывает. Видели бы вы мой мундир после дежурства в дождливый день!
- О, со мной в этом сложно соперничать. Вам хотя бы нужен дождь, а мне хватает чашки чаю…
- Все равно не берите в голову. Пятно едва заметно, никто не обратит внимания.
- Тогда зачем все время говорить о нем?
Он поискал другую тему: