Рэд сказал:
- Прости, славная моя, дальше все было плохо. Полгода я красовался с новым браслетом, но потом...
И он выложил, как все это случилось. Как втравился в безумную авантюру, чтобы сорвать звезду с неба. Как подлая сука забрала его славу, а тот, кого он считал другом, суку поддержал. Как Рэд узнал, что умирает, и насколько мало ему осталось. Как пришел момент выбирать, и выбрали его, и он не возражал – ведь знал уже, что сдохнет. Требовалась жертва – отдали его, и это было по-своему честно. Как сидел в камере с парнем по имени Нивендей, и этот парень говорил и говорил, и все время про одно, и Рэд прикончил бы его, если б не пришлось потом неделями нюхать гниющий труп... И как потом их вывели на казнь, и вместо петли Рэд вдруг получил рабство. Корабль, поезд, землянку, лопату, кайна цуштанда...
- Меня должны были повесить, - Рэд обернул косу Греты вокруг своей шеи. - А вместо этого послали сюда.
Он поцеловал ее крепче и жарче, чем в первый раз. Потом прошептал:
- Знаешь, что странно? Я не злюсь на них. Меня разозлить – легче, чем поджечь порох. Однажды я выбил парню зуб за то, что он плохо пел. Но я не виню тех, кто послал меня сюда. Я уже мертвец, а значит, это был правильный выбор.
Теперь уж Грета поцеловала его. Так жадно и ненасытно, будто хотела из него напиться. А прервавшись на вдох, спросила жестами: ты – моя грудь – сердце?
Рэд улыбнулся:
- Я люблю твои груди? О да, они хороши. Я люблю тебя? А не рановато ли?
Грета мотнула головой:
- Найн, найн!
Показала грудь и бедра – мол, не я лично, а женщина вообще. Показала куда-то далеко на восток: там, в Каталии...
- Люблю ли я другую женщину? Красавица, зачем тебе это знать?
Вместо ответа он стянул с нее сорочку.
* * *
Утром за Рэдом пришел Якка. Лишь утром, и то не спозаранку. Рэд и Грета успели проснуться, снова отдаться друг другу, позавтракать вместе, непонятно болтая каждый о своем, и Грета смеялась над тем, какой забавный каталийский язык... А Рэду было не до смеха, поскольку он, вобщем-то, все уже понял. Грета хороша собой, пусть и рабыня. Причем – не на час, а на целую ночь. Еще и пироги, и баня, мыло, куча дров... Все это – роскошь для здешних мест. Фишмайстер Йориксен не дал бы столько в довесок к свободе. Одна свобода – уже драгоценность.
Якка топтался на пороге, пока Рэд одевался и целовал Грету на прощанье. Потом вышли и зашагали к поселку: охотник впереди, с ружьем за плечами, а Рэд – позади на два шага.
- Куда мы идем? - спросил каталиец, хотя, вобщем-то, уже знал ответ.
Якка сказал много, Рэд понял лишь одно слово, но хватило и его: “цуштанд”. Не будет никакой свободы. Фишмайстер позволил ему трахнуть шлюху – все равно, что псу бросил кость.
Миновали храмовую поляну и снова углубились в лес. Было рабочее время, камни трудились, тропа пустовала. На развилке Рэд окликнул Якку:
- Обернись!
Тот повернулся с улыбкой на лице. Такой наивный - не ждал атаки.
Рэд вложился в прямой удар в живот. Якка был силен и жилист. Наверное, смог бы защититься - если б успел. Боль скрутила и согнула охотника. Рэд сбил с него шапку и приложил двумя кулаками по вискам. Закатив зрачки, Якка рухнул наземь.
Рэд оттащил тело с тропы, за сосны. Проверил шею: Якка еще дышал – ну, и славно. Обыскал. Забрал ружье, пороховницу, пули. Забрал огниво и теплые перчатки. Снял с пояса охотника нож, приложил к яремной вене.
- Якка, мне проще зарезать тебя и зарыть в снег. Никто не хватится до вечера, я получу целый день форы. Вспомни когда-нибудь, что я этого не сделал.
Рэд убрал нож, закинул двустволку на плечо, надел рукавицы и зашагал прочь.
Свойства творческой натуры
- Сегодня мы завершаем большой раздел: портрет главного героя. В завершение я хочу сказать… напоследок у нас будет тема…
Так и не окончив предложения, Альваро Флорес да Силва берет мел и пишет на доске: “Недостатки героя”. При этих словах студенты оживляются.
- Маэстро, зачем это нужно? - спрашивает кто-то. - Чем круче герой – тем лучше!
- Игрок и ловелас! - звучит другой голос.
- Задира! Любит дуэли! - выкрикивает третий.
Это обычное правило на лекциях да Силвы: студенты могут говорить, пока преподаватель молчит - например, пока пишет на доске. Но стоит наставнику взять слово – все прочие звуки должны затихнуть. Альваро раскрывает рот, и воцаряется тишина.