— А, — сказал Дэви Динсмор, выходя из дверей, — вот ты где.
Кэтлин смотрела на него без улыбки. В семнадцать Дэви Динсмор представлял собой долговязого юнца, лицом очень похожего на свою мамашу, у которой были лошадиные челюсти, отчего улыбка ее всегда выходила глумливой. Он подошел к ней с решительностью, в которой отражались его противоречивые чувства: с одной стороны — желание физически овладеть ею, а с другой — неподдельное стремление хоть как-то сделать ей больно.
— Да, — сухо сказала Кэтлин, — я здесь. Я надеялась хоть раз побыть одной.
Под всей внешней респектабельностью у Дэви Динсмора лежала крепкая подложка, и он не принимал подобные замечания на свой счет. Она знала об этом. Мысли, извергавшиеся из его сознания на столь коротком расстоянии, сообщили Кэтлин о том, что «эта дамочка опять играет в застенчивость. Но она еще оттает».
За этим холодным убеждением лежал леденящий душу опыт. Кэтлин закрыла свое сознание чуть плотнее, чтобы избежать деталей воспоминаний, которые всплывали из глубины подсознания юнца.
— Я не хочу, чтобы ты ко мне вообще подходил, — с холодной решимостью сказала Кэтлин. — Твои мысли как сточная канава. Я очень сожалею, что заговорила с тобой в самом начале, когда ты явился ко мне и начал строить глазки. Надо было догадаться об этом раньше, и я надеюсь, ты понимаешь: я говорю с тобой откровенно, иначе ты не поверишь, что я на самом деле хотела это сказать. Но я действительно имею это в виду — каждое слово, в особенности про сточную канаву. А теперь уходи.
Лицо Дэви было белесоватым, но на нем отразились гнев и напряжение, которые ударили по ее прикрытому щитом мозгу. Мгновенно Кэтлин закрыла свое сознание еще плотнее, отсекая брань, изливающуюся из него. Внезапно ей пришло в голову, что этому существу невозможно было досадить ничем, кроме унижения.
Она резко бросила:
— Ничего не выйдет, размазня несчастный!
— А-а-а! — закричал Дэви и бросился на нее.
На секунду она была поражена его решимостью, потому что она была гораздо сильнее его. Затем, сжав губы, она схватила его, легко увернувшись от его болтающихся рук, и подняла его в воздух. Слишком поздно она поняла, что именно на это он и рассчитывал. Его грубые пальцы вцепились в ее голову и ухватили прядь волос и все тонкие, как шелк, усики, которые блестящими золотыми нитями лежали в волосах.
— Хорошо, — выдохнул он. — Теперь ты попалась. Не опускай меня вниз! Я знаю, что ты хочешь сделать. Опустить меня, потом схватить за запястья и давить, пока я не отпущу. Если ты опустишь меня хотя бы на дюйм, я так дерну за эти твои драгоценные усики, что выдерну половину. Я знаю, что ты можешь держать меня и не устанешь — так держи!
От страха Кэтлин застыла на месте. Дэви сказал: «Драгоценные усики». Такие драгоценные, что впёрвые в жизни ей пришлось подавить крик. Такие драгоценные, что Кэтлин беспечно считала, что никто не посмеет к ним притронуться. Она от страха была в полуобморочном состоянии, словно ночью на нее налетел ужасный шторм.
— Что тебе надо? — выдохнула она.
— Вот теперь поговорим, — сказал Дэви. Но слова были ей не нужны. Его мысли вливались в ее сознание.
— Хорошо, — слабо произнесла она. — Я сделаю.
— И опускай меня помедленнее, — сказал юнец. — А когда мои губы коснутся твоих, поцелуй должен продолжаться по крайней мере минуту. Я тебе покажу, как обращаться со мной как с грязью.
Его губы висели над ее губами на расплывающейся перед ее глазами глумливой роже с жадными глазами, когда резкий, привыкший командовать голос с удивлением и гневом прозвучал позади нее:
— Что это все значит?
— Ах, — пробормотал Дэви Динсмор.
Она почувствовала, как его пальцы отпустили ее волосы, потом она резко выдохнула и бросила его на землю. Динсмор пошатнулся, потом выпрямился и забормотал:
— Я… прошу прощения, мистер Лорри. Я… я…
— Ничего не вышло, пес несчастный! — сказала Кэтлин.
— Да, иди! — сухо сказал Джем Лорри.
Кэтлин наблюдала, как Дэви Динсмор заковылял прочь, а его мозг испускал импульсы испуга из-за того, что он обидел одного из влиятельных людей в правительстве. Но когда он пропал из виду, она не повернулась к вновь пришедшему. Она почувствовала, как ее мускулы инстинктивно напряглись, и не рискнула поворачивать голову и смотреть на этого мужчину, обладавшего наибольшей властью советника в кабинете Кира Грея.