Марфа осторожно приоткрыла дверь и тихо ступила внутрь.
- Барышняя, спите али нет!? - тихо позвала она и уже направилась к кровати, чтобы растормошить Надю, как та выскочила из своего укрытия и схватила ее, вставая на носочки и приставляя к горлу испуганной Марфы нож, басом произнося:
- Именем императора выбирай: присяга или жизнь...
Марфа поднос-то с чашками и выронила да застыла ни жива ни мертва. Содержимое чайника быстро растекалось по полу. Когда Надежда Георгиевна обошла Марфушу, все еще приобнимая ее правой рукой с ножом, крепко зажатым в кисти, камеристка вскрикнула и отшатнулась, увидев перемазанную барышню. Глаза Нади по доброму сияли, а губы подрагивали, она еле сдерживала смех. Бледная Марфута во все глаза смотрела на свою хозяйку, на спине у нее проступил холодный пот, ноги подкашивались, а язык немел.
Дверь была приоткрыта, и Богдан, разбуженный вместе с Дарьей Альбертовной Глашей, и теперь идущий по направлению к лестнице и из любопытства заглянувший на звук падающего подноса, застал это представление, но девушки его не приметили. Видя все это, он лишь тихо рассмеялся над шутовским нарядом барышни,и покачав головой, и не выдавая своего присутствия, продолжил наблюдать за происходящим из коридора.
Марфуша так и стояла посреди комнаты, медленно приходя в себя от потрясения, и простояла бы еще долго, кабы княжна, усевшись на край кровати, не расхохоталась и, стянув импровизированную челму, не бросила ею в свою камеристку. Марфа судорожно ее подхватила. Надя же, вскинув руки вверх, повалилась на кровать, заливаясь смехом; и, сжимаясь в комок и держась за живот, каталась из стороны в сторону по ней.
Во время наблюдения сего зрелища самообладание быстро вернулось к Маре, и она, опустившись на колени, принялась скоренько собирать осколки на поднос. Потупив взор и сдерживая всхлип, девушка рванулась прочь из спальни, прямо-таки наталкиваясь на случайного свидетеля произошедшего и практически сбивая его с ног.
Богдану еле-еле удалось удержать поднос и саму Марфу, которую он спешно перехватил за руки. Она отвернулась, в глазах у нее стояли слезы, а обида перекрывала все смущение от его близости. Отобрав у него поднос и не произнося не слова, она поспешила удалиться.
Глаферья, выбежавшая на крик, недоуменно смотрела на растерянного Богдана, стоящего напротив двери в спальню Надежды Георгиевны и провожающего взглядом спускающуюся Марфу.
- Шел бы ты за ней, голубчик, а то так не долго и без завтрака остаться, - спроваживая его, проворковала она, легонько похлопывая ему по плечу.
Войдя в комнату и плотно закрыв дверь, она с порога строго проговорила:
- Господь с вами, что ни день, то история, когда ж вы угомонитесь-то, а!?
- Скучно мне, так скучно , - обреченно протянула Наденька, резко садясь на кровати и переставая хохотать, - что иной раз и просыпаться не хочется. Все одно и тоже изо дня в день, - пожаловалась она.
- Поднимайтесь, барышня, поднимайтесь, - настойчиво тянула ее за руку Глаферья, - надо срочно все это отмыть, вот увидит нас ваша матушка, нам не сдобровать. Неужто вы снова наказанной быть желаете!?
- Вот начитаются всякого, а потом мне за них перед маменькой ихней ответ держать - укоризненно, но в сторону и очень тихо добавила она.
- Ну полноте, Глашка! - махнула Надя на нее рукой, поднимаясь с постели, - веди, что ли,- со вздохом произнесла она, а после позволила препроводить себя к умывальнику.
Как и всякая светская красавица, Надя, восстав ото сна, должна была ежедневно принимать теплую ванну. Безусловно самое лучшее, если ванна делалась из молока (цельного, а не снятого), в которое недурно было бы прибавить еще одну-две бутылки хороших сливок. Но, поскольку порядочное молоко, а тем более хорошие сливки чрезвычайно трудно достать в Петербурге, молочную ванну приходилось заменять обыкновенной водяной, в которую, однако, служанки прибавляли несколько фунтов миндальных отрубей, бутылку тройного одеколона, две унции розовой эссенции, четверть фунта лаврового листа, несколько штук марципановых корок, фиалковый корень да фунт соли. Так что над ванной к приходу Надежды Георгиевны уже около 10 минут старательно колдовала Палаша.
Во всем доме смятение, связанное как всегда с началом трудового дня, а потому Марфа влетела в уже опустевшую кухню, где забилась в нишу, и, подобрав под себя ноги и уткнувшись в них носом, обнимая колени, негромко зарыдала. Побыть одной ей так и не удалось, практически следом за ней вошел Богдан. Все еще не совсем понимая поведение Марфы, он подсел к ней, прижимая ее темнорусую головку к своей груди и целуя в макушку, на что Марфа резко одернулась. Сердце екнуло. "Поцеловал..." С тех самых пор, как ее девченкой вырвали из материнских рук, не видала она ни участья ни ласки. Всем тяжко, да и не ей их судить. Потому-то она служила господам на совесть и старалась быть не заметной. А Богдан вдруг не с того не с сего начал: