Илья, нагруженный горкой статуэток и фарфоровых ангелочков, проводил ее задумчивым взглядом.
- Смотри шею не сверни! - ехидно ухмыльнулся Богдан, - на ходу подхватывая пару побрякушек, что чуть не разбил Илья, пока выворачивал голову и засматривался на удалявшуюся княжну.
- Эть до чего манкая... - протянул он, - Ээх. А все в девках ходит. Был бы я барином, выжидать бы не стал, давно бы посватался.
- И что ж ты так печешься об ней? Чай не тебе достанется-то? - расгоготался Богдан.
Илья насупился.
- Только давай без обиняков.
- Что встал! Иди работать! - прикрикнул на замешкавшегося Илью Марсель, несущий коробку с более тысячей восковых свечей.
- Ты же ведь не жил здесь. - вдруг начал Илья. Она такая... Как бы это сказать... Такая, что изнутри полыхает, вся от того и светится. Только вот вспыхивает она, либо когда учудит чего, либо, если в гости кто пожалует. А так слоняется подобно тени. Будто тлеет. И знаешь взгляд у нее такой печальный, печальный...
Сейчас Богдан впервые посмотрел на Илью по-новому. И насмешка, кривившая его губы в начале речей швейцара, стерлась с лица.
" Влюблен? Не может быть! - уверился он, стоило только вспомнить их прежний разговор и то, в каком ключе Илья о ней говорил. Или все-таки может?" - И Богдан, посерьезнев вмиг, стал всматриваться в лицо Ильи, но тот уже отвлекся на работу, и кроме сосредоточенности на нем ничего не отображалось.
Надя грациозно огибала на лестнице дворню, поддерживая подол и переходя на галоп, мысленно пропевая: "Полька правой, полька левой, раз, два, три..." И тут уже вслух вернулась к песенке, оглашая своим мелодичным, звонким голосом пространство, на что мелькавшие мимо слуги ей мягко, восхищенно улыбались.
- И если станет очень тяжело тебе,
Суровый мир гасит огонь,
Не унывай, ведь любящий Господь с тобой,
"Он сохранит светильник твой."
Последнюю строку Надин должна была бы пропеть у самой кухни, но голос ее оборвался, и она прозвучала лишь в ее голове. Княжна замерла, а в следущее мгновение круто прижалась к стене, ведь речь на этот раз шла о ней...
- Надежда Георгиевна конечно взбалмошная, но сегодня мне показалось, что может даже и слегка сумасшедшая, - прошептала Аннушка, наклоняясь над столом, - Ворвалась с утра к нам в горницу, раскричалась ни с того ни с сего. Ну мы и побёгли, только ж пятки и сверкали. Чуть весь дух из меня не вышибла!
- Даааа, сумасбродка еще та. Да что там слегка. Совсем, - подытожила Марфа, качая головой.
- Дожили...- грустно вздохнула Нюта. - Теперь еще и причуды княжны терпи, мало нам ее матушки!
И вспомнив сплетни о подвешенном состоянии камеристки, решила разузнать:
- Это ее выходка так тебя вывела?
- Она самая. Слыхала чтоль?
- Слухами земля полнится.
- А что ей там у вас в горнице понадобилось-та? - поинтересовалась Глаферья.
- Да видно в кухню шла, - неуверенно пробормотала Нюрка.
- Поутру на меня с ножом кинулась, а ты говоришь накричала, - стала жаловаться Марфа.
"Как она смеет обсуждать мое поведение со слугами!?"
Глаза Аннушки округлились, и она выдала:
- Вот ведь зверюга дикая! Шоб ее черти взяли!
- Типун тебе на язык! Тьфу-тьфу! - проплевалась Глашка через левое плечо. Ну-ка, двинься, - кинула она Марфе, - дай честным людям по дереву постучать. И не грешно ль с утра ругаться!?
- Чья бы корова мычала, а твоя молчала! - огрызнулась Марфа.
- Да, свербигузка она еще та, но не более! Да и маленькая она еще! - принялась защищать барышню Глаферья. (Свербигузка - девка-непоседа, у нее свербит в одном месте (гузка — это попа))
- До каких же пор она все маленькая-то будет!
Аннушка с усмешкой на губах наблюдала за их перебранкою.
- Гузыня ты, вот ты кто! - ткнула Глаша Марфе. (Гузыня или Рюма — плакса, рёва)
Надя плохо понимала значение этих ругательств.
- А я тебе говорю, что она пыня, ветрогонка и лоха! - не унималась Марфуша. (Пыня — гордая, надутая, недоступная женщина. Ветрогонка — вздорная баба. Лоха — дура.)
- Что правда то правда, - подтвердила Нюра, вставая на сторону Мары.
И они рассмеялись.
Марья Филипповна, которой никакого дела не было до болтовни прислуги, была вся увлечена перемыванием запылившихся в шкафах тарелок, исписанных высказываниями о французской кухни, и натиранием до блеска бокалов-флейт под шампанское.
- Ее матушке стоило бы держать ее в узде! - все больше заводилась Марфуша.
- Яблочко от яблоньки не далеко падает, - вставила Глаферья, и тут Мару как понесло:
-Ну да они не родс....- и камеристка замолкла на полуслове, параллельно читая себе лекцию о пользе держать рот закрытым и не болтать лишнего, если она и дальше хочет быть у княгини на хорошем счету. "Я забываюсь, непростительно забываюсь. Слышала бы это княгиня, шкуру бы с меня содрала."