Но Дана уже не слушала его, она соскочила со стула и побежала к себе в комнату, сама не зная зачем. На всякий случай набрала Макса, но он не отвечал. А что, если это все-таки не он? А вдруг это он ее сам и украл? Зачем? Она совсем запуталась. Что ей делать, куда идти? Дана металась по комнате не в силах остановиться. Где может быть Макс, почему он ей не отвечает? У Даны не было ответа ни на один вопрос. Ей надо что-то предпринять, но с чего начать? Дана села на кровать и схватилась за голову. Думай, Дана, думай!
Дневник лежал на тумбочке, где она его и оставила. Она схватила его и стала читать, молясь, чтобы Макс позвонил ей сам.
***
Не прижилась. Снова. Это была предпоследняя душа. Да сколько можно! Вся работа псу под хвост. Сколько она простаивала на холоде, чтобы насобирать их? А выбрать? Столько людей, но только единицы подходили, очень мало, таких же добрых и чутких, как Федор. Лада достала с полки последнюю душу и в изнеможении уселась на край кровати, где лежал Федор. Она глядела на янтарную субстанцию и пыталась понять, что она делала не так. Лада уже почти месяц не выходила из дому. Снега выпало столько, что он перегородил выход, даже до окон добрался и только сегодня он начал потихоньку таять. Благо еды у нее предостаточно, тем более для нее одной. Да и душ она набрала немало, хотя, как оказалось, все же маловато. Но тут явно дело не в них. Вон третий мужчина показался Ладе почти что копией Федора по характеру, так нет, тоже не подошла.
— Что-то тут не так, любимый.
Лада подняла бутылек и посмотрела на него при свете единственной свечи, — воск надо беречь, вдруг не хватит до того момента, пока не растает снег, что она тогда будет делать, — встряхнула его. Субстанция на мгновение поменяла цвет, как будто ей не нравилось, что с ней так обращаются, но потом успокоилась.
Лада поставила бутылек на полку и достала записи отца. Раз сотый, наверное, перечитала процесс переселения души в тело чужого человека и поняла, что ошибиться она ну никак не могла. Все четко по списку: волосы, болотный корень, слезы скорбящего, предрассветный туман, мох со срубленного дерева, шляпка ушанника и листья клена и дуба.
— Погоди-ка.
Ее взгляд зацепился за последние ингредиенты — листья. Сердце бешено забилось. Отец не писал, что они должны быть засушенные, но нигде не говорится, что они должны быть обязательно зеленые. Она начала вспоминать, когда отец странно себя вел, то есть, как она сейчас уже знает, пытался оживить мать. Сразу же после ее смерти. Ранней осенью. Она чуть не задохнулась от открытия. Значит, в засушенных листьях не было необходимости.
Лада не знала радоваться ей или огорчаться, что она поняла в чем был ее промах. Столько времени потерять из-за этого…Казалось бы, такая мелочь может испортить даже самое идеальное зелье. Но и достать зеленые листики у нее не было никакой возможности, ведь Федя, она сглотнула ком в горле, который, казалось, застрял там на вечно, умер зимой.
Лада подбежала к Феде и взяла его ладонь в свою.
— Любимый. Родненький мой. Потерпи еще совсем чуток, и мы будем вместе. Снег уже тает, вот-вот наступит весна и я смогу наконец-то вернуть тебя!
Она с нежностью положила синюю холодную руку, прикрыла ее покрывалом и стала танцевать, кружась и напевая во все горло песню про ручеек. Осталось дождаться.
Дни шли мучительно долго. Лада возобновила свои походы на рынок. На время большого снегопада, когда еще могла выйти из дома, она перенесла куриц в дом, так они и жили у нее в кухне — и тепло и сухо. Корма, правда заготовила мало и половина несушек подохли, благо были и выжившие. Правда уборка ей предстояла долгая. Весь дом был завален пометом и провонял. Но ничего, весной, вместе с Федей они откроют все окна и двери впустят свежий, чистый воздух, и он выветрит весь этот смрад. И тогда заживут они лучше, чем было раньше. А как же люди, начнутся же любопытные взгляды, вопросы? Но об этом Лада уже давно подумала, когда мучила бессонница. Они будут говорить всем, что Федор тогда не умер, а лишь оказался при смерти и Лада выходила его с помощью силы великой любви и мастерства, доставшегося от отца. И тогда к ней снова будут ходить люди со своими болячками и им с мужем никогда не придется жить в нищете.