Подруга еще дышала, еле-еле. Лада забралась к ней и подняла голову.
— Маша, ответь! Ты меня слышишь?
Но подруга не подавала признаков жизни. Лада заметила, что на полу в свете тусклой свечи что-то сверкнуло. Она сползла со ступенек, как расплавившийся воск и подняла с пола острый предмет — спицу.
Посмотрела на подругу:
— Что ты натворила?
Рукопись деда лежала справа от Маши.
— Лада? — прохрипела вдруг Маша.
— Маруська? О Боже мой, милая, как ты?
— Предательница, — только и выплюнула та.
Дверь распахнулась, и на пороге очутился Семен.
Он подбежал, отпихнул Ладу и опустился на колени перед возлюбленной.
— Что ты с ней сделала? Отвечай! — накинулся он на Ладу.
Она всегда впадала в ступор, когда на нее кричали, а Семен не просто выплескивал злость, он был в ярости.
— Как ты позволила это с тобой сотворить, маленькая моя, — обнимал он Машу и чуть покачивался.
Лада пришла в себя.
— Если ты позволишь, я могла бы ей помочь.
— Руки прочь, ведьма! Говорил же я ей, чтоб не ходила к тебе, — его глаза налились кровью, — это ты во всем виновата!
— Я ничего не…
— Да как же! Она мне все рассказала, все! И про дитя нашего и про то, как ты ее прогнала, когда ей плохо стало.
— Не было такого, — твердо произнесла Лада, — она сама хотела избавиться от ребенка!
— Ах ты ведьма паршивая, — Семен вдруг аккуратно прислонил Машу к стене и встал.
Лада попятилась, но посмотрела ему в глаза и все также не требующим возражения тоном сказала:
— Послушай меня, я не виновата, она сама что-то с собой сделала. Я могу…
Семен замахнулся и твердой рукой хлеснул ее по щеке.
— Не смей!
Лада схватилась за щеку, на глазах выступили слезы, но она договорила, что не успела:
— Я могу ей помочь, как ты не понимаешь! Больше никто не сможет!
— Я не подпущу тебя к ней!
— Она умирает…
— Вон! — закричал он так, что пламя в фонарике колыхнулось.
Лада бросила взгляд на рукопись, кинулась, чтобы забрать ее, но Семен опередил ее.
— Вот, — торжественно заявил он, — вот доказательство твоей вины.
— Она украла ее.
— Держи при себе свой черный язык, ведьма! Он так же ядовит, как болотные газы, они так же отравляют душу человека, а затем и тело. Она любит меня, и ни за что бы не стала просить тебя избавить ее от нашего дитя. Это ты ей внушила гнусные, темные мысли. Ты! Она много говорила о тебе и не одна она. Где твои родители, а? Почему ты так долго была одна в семье, а как мать забеременела, сразу избавилась от нее…
— Да что ты такое несешь! — Лада качала головой от таких несправедливых обвинений. — Я любила матушку и ждала братика.
— Братика. Вот! — он кивнул, соглашаясь сам с собой или скорее уверяя себя в чем-то, — вот, где собака зарыта! Зависть. Черная зависть завладела твоим сердцем. После первого убийства ты уже не могла остановиться и стала отравлять отца! Вся деревня говорила о том, как он сдал. Конечно, зачем тебе обуза в виде него, да, а тут и дом целый в твоем распоряжении и…
Лада заткнула уши, не желая слушать бредни сумасшедшего, но до нее долетали отдельные фразы.
— …уговаривали его не связываться с тобой… поплатится!
Лада плюнула на рукопись, Семен сильнее ее, не даст забрать, и выбежала прочь в непроглядную тьму. Ночь, как назло, была тихой, теплой и звездной, но Лада не замечала этого. Она бежала домой, но не спрятаться, а затем, чтобы позвать Федора, он-то поможет вразумить Семена и тогда еще есть надежда спасти Машу.
— Правильно, уноси ноги, ведьма! — доносились до нее слова убитого горем жениха.
***
Место удара пылало, но слезы от обиды жгли еще больше. Лада, спотыкаясь, добежала до дома, дыхание сбилось, Федор уже ждал ее на крыльце. Она бросилась ему в объятия, но он тут же отодвинул ее и, нахмурив брови, посмотрел в глаза.
— Ты сама не своя. Что произошло? Куда ты так умчалась. Что-то с Машей? Это она забрала рукопись? — посыпался град вопросов.