На всякий случай заглядываю на кухню, но вспыхнувшее освещение показывает мне ту же картину, что я оставила утром: стерильная чистота, как и просил Роман. Я так же не мыла контейнеры из-под тех салатов. Гадость какая… Могу себе представить, какой аромат в них завелся… Но мужчина меня попросил так сделать, а кто я такая, чтобы настаивать?
Уже изрядно дергаясь от волнения, я взбегаю по ступеням на второй этаж. Что-то точно случилось! Что-то плохое! Для меня! Для него! Для нас…
А когда я подхожу к двери, ведущей в комнату мужчины, укравшим мое сердце, я уже понимаю, что живой отсюда не выйду…
-19.19-
Роман.
Очередное утро. Головная боль. Безысходность.
Раздражение, которое я тщательно скрываю от Аурики, в полной мере прорывается из меня здесь, в моей норе. Поскальзываюсь на влажном полу в ванной и едва успеваю ухватиться за дверной косяк. Матерюсь, не выбирая выражений.
Алена, черт бы ее побрал, своим звонком только усугубила ситуацию. Кто ее просил так не вовремя заболеть? А я теперь вынужден жить в этом беспорядке! Все катится в пропасть… Все! Умываюсь холодной водой, вновь разбрызгивая ее вокруг. Может в следующий раз я позволю себе упасть и сдохнуть, если удачно приложусь головой об унитаз или об пол…
Не бреюсь. Душа и чистки зубов достаточно, чтобы не отпугнуть от себя ту единственную, что еще осталась в моей никчемной жизни.
Одеваюсь и спускаюсь вниз. На ставший уже привычным горячий завтрак. Когда два дня назад Рика все же осталась со мной, я изо всех сил старался не показывать ей, насколько я рад. Как щеночек. Так хотелось прилечь ей на колени, чтобы приласкала. Испытал в тот момент такое облегчение, что пребывал в этой эйфории до самой ночи. А вот ночью пришел мой кошмар. И напомнил мне, что радоваться — это плохо.
Я стараюсь, очень сильно стараюсь, чтобы Малинке стало так же хорошо, как и было до нашего разговора о ее дальнейшем пребывании здесь. Но получается не очень. Той девочки с голосом, напоминающим звон хрустальных колокольчиков, будто бы не стало. Я сейчас могу показаться безумным, что ничуть не отрицаю, но даже ее запах изменился. Нет, аромат малины по-прежнему есть, но он какой-то другой. Будто не счастьем теперь пахнет в моем доме, а обреченностью.
Вернулись кошмары, хотя их, кстати говоря, до того дурацкого разговора и не было. Вернулось мое угнетенное настроение. А самое главное — я больше не прозревал. Ни разу. Словно и не было тех вспышек.
Поэтому я решил, что нужно это прекращать. И сразу же после визита Димки, я поговорю с Рикой. Хочу вернуться к самому началу. К нашему дыханию на диване, к ее взглядам на меня. Я расскажу ей о себе… Я готов.
Завтрак проходит напряженно и в тишине. Что еще больше меня убеждает в необходимости утрясти недоразумение возникшее, между нами. Я виноват перед девочкой. Она не зря же напрягается в моем присутствии. Да Господи, она так не зажималась даже в свой самый первый день здесь. Какой же я дурак. Язык жжет, так сильно хочется решить все сейчас. Но я молчу. Лучше, когда Димка уедет, потом спокойно все с ней обсудим.
— Рика, ты не могла бы убрать на кухне, пожалуйста, ну как тогда… Чтобы не понятно было, что здесь готовились самые вкусные завтраки и ужины?
Улыбаюсь, пытаюсь хоть так смягчить свою дебильную просьбу. Ну еще и комплиментом ее потрясающим кулинарным способностям. Девочка знает свое дело, вот честно. Такие простые блюда, а так вкусно…
Но увы, это не помогает, потому что ее ответ сухой и безжизненный.
— Конечно, я помню все.
Хмурюсь. Меня злит ее отстранённость. Белов, а разве ты не этого добивался, прося не лезть в свою жизнь?
— Да, и еще… Ты же не мыла те контейнеры из-под салатов?
Я снова не удерживаю улыбку, потому что явно “вижу”, как она морщит свой носик. Засранка такая… Сначала позволила протухнуть еде, не убрав ее в холодильник. А теперь, видите ли, ей брезгливо. Меня так развеселила эта ее детская шалость. Ревнивица даже в таких мелочах. И я мысленно сотню раз извинился перед мамой Светой, но подозрения Атласа нужно пресечь на корню. Я никогда не мыл посуду. Аленой в доме и не пахнет, Димон это сразу поймет, как только войдет. Вот вроде и делаю все, что нужно и как привычно, да только отчего так тоскливо, хоть вой. И в груди неприятно тянет… Словно эта ненормальная мышца уже знает, что случится что-то очень плохое.