Охранники специально учились владеть парными кинжалами. И специально готовились, в случае необходимости, закрыть Старого Крыса собственными телами. Толстые кожаные куртки с железными пластинами на груди и спине должны были защитить и самих охранников, и того, кого они охраняли.
В общем, так оно и произошло.
Дозорный с железным фонарем в руке, дожидавшийся остальных перед старым мостом, вдруг фонарь выронил и упал лицом вперед, прямо в лужу. Фонарь загремел и погас. Охранники не смогли увидеть болт, торчащий из спины дозорного, но сообразили, что ничего хорошего это падение обозначать не может; отбросили свои фонари, чтобы не выделяться в темноте, тесно обступили Старого Крыса и чуть не силой поволокли его назад, к дому суконщика.
Крыс ругался вполголоса, сгоряча даже чуть не ударил ближайшего охранника в лицо, но быстро взял себя в руки и побежал вместе со всеми. Он очень хотел повидать свою любовь. В последний раз. Но помочь ей Крыс все равно бы не смог, а умирать впустую он не собирался. И вообще умирать.
Поэтому бежал в темноте, не разбирая дороги, влетая в лужи, оскальзываясь в грязи или дерьме и обещая себе мысленно, что найдет того, кто осмелился на него напасть. Обязательно найдет. И тогда…
Охранник, бежавший справа и чуть сзади Крыса, вдруг вскрикнул, попытался схватить того за руку, но Старый Крыс вырвался и побежал быстрее.
Охранник исчез в темноте. Сначала он замедлил бег, хромая и держась рукой за бок, зажимая пальцами жесткое оперение болта, пробившего куртку и ребра. Потом совсем остановился, тяжело дыша, глотая влажный воздух и слепо водя в темноте перед собой кинжалом. Он дышал слишком громко, чтобы услышать, как сбоку, почти вплотную, подошел кто-то, осторожно ступая по лужам.
Топор, ударивший охранника в голову, был повернут обухом, но это ничего не меняло: охранник умер сразу. Просто лезвие не застряло в кости, и не пришлось тратить время на то, чтобы высвободить его.
Скоро дом суконщика, скоро, успокаивал себя Старый Крыс. Вот сейчас до перекрестка, потом свернуть направо, а там уже рукой подать. Нужно будет ударить в дверь условным стуком, она откроется – и можно будет почувствовать себя в безопасности. Там, за дверью – еще четыре портовых головореза. И двое стоят в тоннеле перед лазом в подвал дома, охраняя изнутри.
Дверь в доме Крыс приказал поставить дубовую, оковать ее самым лучшим железом. И в тоннель лаз закрывался люком из дубовых досок, снизу перекрывался толстенным железным засовом, так что достаточно только спуститься, чтобы оказаться вне досягаемости для любого врага.
Почти для любого.
На перекрестке Старый Крыс приказал двоим охранникам остановиться и перекрыть улочку: она неширокая, можно, раскинув руки, достать до противоположных домов. Если кто-то гонится – неизбежно натолкнется на этих вооруженных здоровяков. Даже если им не удастся остановить врагов – их может оказаться слишком много, – то задержать, пока откроется дверь в доме, они точно смогут.
В боку с непривычки начало колоть, будто кто-то тыкал шилом. Крыс прижал боль рукой и ускорил шаг – нужно было что-то большее, чем просто боль в боку, чтобы он остановился. Намного большее.
Дверь. Крыс несколько раз ударил рукоятью ножа по дереву. Три раза размеренно, потом четыре – быстро. И еще два раза совсем медленно. Тук. Тук.
За дверью грохнул засов, петли были смазаны – дверь открылась бесшумно. Возле самого порога горел масляный светильник. Крыс быстро вскочил в дом, чтобы не маячить на фоне света.
– Дверь закрой, – выдохнул он, прижимаясь спиной к стене возле двери. – Быстро!
Последний охранник успел втиснуться, когда дверь уже закрывалась.
Удар, грохот закрывающегося засова.
Что там случилось с двумя остолопами, оставшимися на перекрестке, Крыса не волновало. Главное – он в безопасности. И уцелевший охранник – тоже.
Охранник улыбается. Или…
Из уголка рта охранника появляется черная струйка и медленно сползает по подбородку. И не улыбка это вовсе на его губах – это гримаса, предсмертная гримаса.
А из темноты, из-за желтого круга, очерченного неверным светом лампы, вырывается лезвие меча. И оно, это лезвие, легко и почти бесшумно входит в шею охранника. И огонь светильника дрожит в капельках воды на лице умирающего.