— Я утомила вас. Простите. Завтра я буду в госпитале — мы пытаемся помочь несчастным, пока болотная лихорадка не забрала их. Если ваши карты приведут вас туда, вы найдёте меня. Дворецкий проводит вас обратно.
Она кивнула ему, и её взгляд скользнул по нему в последний раз — всевидящий, проницательный, загадочный. Дверь закрылась за ней, оставив его одного с треском камина и тяжёлым ароматом лилий.
Габриэль стоял, глядя в огонь. Его первоначальный план трещал по швам. Он приехал искать монстра. А нашёл… богиню? Или гениальную актрису? Её красота, её голос, её двусмысленные предостережения — всё это было оружием куда более изощрённым, чем заклинания и котлы.
И самое ужасное — он чувствовал, как холодная сталь его решимости даёт первую трещину, раскалываемую тёплым, запретным интересом.
Охота началась. Но теперь он не был уверен, кто в ней охотник, а кто — добыча.
3. Расследование
Расследование Габриэля началось с архива – сырой комнатушки под лестницей, где пахло плесенью и пылью. Старый писец, более похожий на живую мумию, безропотно предоставил ему книги учёта и судебные свитки.
Смерть графа Ульриха фон Морнхагена была описана скупо и уклончиво. «Апоплексический удар», — гласила официальная запись. Но ниже, чьей-то дрожащей рукой, было приписано: «Найден в своём кресле с лицом, искажённым таким ужасом, будто он заглянул в самые врата Ада. Никаких ран на теле. Лекарь лишь перекрестился и сказал, что это кара Господня».
Габриэль отложил свиток. «Кара Господня». Удобное объяснение для тех, кто не хотел видеть когти дьявола.
Он решил поговорить со слугами. Это оказалось нелегко. Люди замыкались, опускали глаза, бормотали что-то невнятное о «проклятии замка» и «призраке старого графа». Лишь горничная Лизель, всё ещё злая на его отказ, согласилась поболтать за серебряную монету.
Они стояли в полутемном коридоре. Девушка намеренно стояла близко, её грудь почти касалась его руки.
— Старый хрыч? — она фыркнула, играя монетой в пальцах. — Да все его ненавидели. Пил, не просыхая, бил слуг, а уж графиню… — она сделала многозначительную паузу, её взгляд стал колким. — Он её по ночам к себе вызывал. И не для того, чтобы стихи читать. Оттуда часто крики доносились. А наутро она ходила бледная, с синяками под глазами, но ни звука. А потом он взял да и помер. А она вдруг видит. Удобно, да?
Она наклонилась вперед, как будто чтобы поднять уроненную монету, и её рука скользнула по его бедру.
— Говорят, она его задушила. Или… нашептала что-то тому, кто это сделал за неё. — Её дыхание было горячим и пахло дешёвым вином. — А вы, маэстро, всё ещё думаете, что вам тут интересны только карты?
Габриэль отстранился с ледяным выражением лица.
— Спасибо за информацию. Это всё.
Лизель выпрямилась, на её лице играла обиженная усмешка.
— Как знаете. Но если решите узнать, что такое настоящая теплота, а не эти ваши... карты… вы знаете, где меня найти.
Она выскользнула на лестницу, оставив его в одиночестве с тяжёлыми думами.
Следующей целью был госпиталь. Если графиня и правда была святой, он должен был это увидеть. Если же её милосердие было маской, рано или поздно она даст трещину.
Госпиталь располагался в длинном, низком здании бывшей казармы. Воздух внутри был густым от запахов болезней, трав и спирта. Но царил здесь странный, упорядоченный покой.
И посреди этого царства страдания была она.
Графиня Амалия, сбросившая бархат и кружева, была одета в простое серое платье, подпоясанное белым фартуком. Её ослепительные волосы были убраны под белый чепец. Она стояла на коленях перед солдатом, чью ногу, изъеденную язвами, перевязывал лекарь. Габриэль замер в дверях, наблюдая.
Она не просто присутствовала. Она работала. Её тонкие, изящные пальцы, которые он видел перебирающими складки бархата, теперь без тени брезгливости очищали гнойную рану. Она говорила с солдатом тихим, но твёрдым голосом, и тот, стиснув зубы от боли, смотрел на неё с обожанием, словно на явившуюся ему Богородицу.
Затем она перешла к следующей койке, к ребёнку, горящему в жару. Она приложила ладонь к его лбу, что-то прошептала, и её лицо в этот момент было полно такой сосредоточенной, почти болезненной нежности, что у Габриэля сжалось сердце. Она напоила его отваром, и её движения были точны и выверены, как у опытной сестры милосердия.
Он видел, как она шутила с выздоравливающими, как утешала плачущую мать, как безропотно вытирала чужую рвоту. Это не было показным. Это было глубоко, искренне, физически. От неё исходила аура спокойной силы, которая, казалось, даже воздух делала чище.