Габриэль чувствовал, как его подозрения тают, как воск от свечи. Как может это быть притворством? Как можно совместить такую самоотверженность с поклонением дьяволу?
Вдруг её взгляд поднялся и встретился с его. Она не удивилась, увидев его. Легкая улыбка тронула её усталые губы. Она извинилась перед больным и направилась к нему, вытирая руки о простую тряпицу.
— Маэстро Торн. Ваши карты привели вас в нашу обитель скорби, — в её голосе не было упрёка, лишь лёгкая усталость.
— Я… я слышал о вашем подвижничестве, графиня. Хотел увидеть своими глазами, — он чувствовал себя неловко, почти виновато.
— Это не подвиг, — она мягко возразила, глядя на зал. — Это долг. Они мои люди. Их боль — это моя боль. — Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел ту самую бездонную печаль, что заметил ночью. — Когда видишь столько страдания, маэстро, начинаешь понимать, что настоящая магия — это не полёты или заклинания. Это простое человеческое участие. Иногда… просто тёплая рука в нужный момент.
Она неожиданно протянула свою руку и коснулась его запястья. Её прикосновение было тёплым, живым, чуть шероховатым от работы. От него по его коже пробежала электрическая волна, смесь восхищения и внезапного, острого влечения.
— Вы сегодня видели много тяжёлого. Позвольте мне предложить вам немного вина, прежде чем вы вернётесь к своим картам, — её голос снова приобрёл те томные, бархатные нотки, которые сводили его с ума.
Она вела его в маленькую комнатку при госпитале — свой «кабинет». Полки с травами, простой стол. Она налила ему вина, и их пальцы снова встретились. Она стояла близко. Очень близко. От неё пахло чем-то неуловимо сладким, её собственным ароматом... увядающих лилий, да.
— Вы необычный человек, маэстро Торн, — прошептала она, глядя на него поверх края своей кружки. — В ваших глазах я вижу не картографа. Я вижу человека, который ищет. Что вы надеетесь найти здесь, в наших болотах?
Её губы были влажными от вина. Габриэль чувствовал, как его дыхание перехватывает. Он видел каплю пота, скатившуюся по её шее и скрывшуюся в складках воротничка платья. Он с безумной ясностью представил, как прикасается к тому месту, как ощущает пульс под её кожей…
Он отступил на шаг, опрокинув скамью.
— Простите, графиня. Меня ждёт работа. Я… я благодарю вас за вино.
Он почти бежал из госпиталя, оставив её одну. Его сердце бешено колотилось. Он видел два образа: святую, отирающую больных, и женщину, чьё прикосновение жгло его кожу. Он вспомнил отчёт о смерти графа, с лицом, застывшим в немом крике ужаса.
И он больше не понимал ровно ничего. кроме одного: он должен обладать ею! И эта мысль пугала его куда больше, чем любая история о демонах.
4. Сближение
Их странное, напряжённое сближение стало ритуалом. После дня, проведённого в расследованиях и размышлениях, Габриэля словно магнитом тянуло в библиотеку, где он знал, может найти её. И графиня, казалось, ждала его.
Она сидела за массивным дубовым столом, заваленным книгами. Не модными романами, а тяжёлыми фолиантами с тактильными, восковыми буквами для слепых — в основном, молитвенниками и псалтырями. Рядом лежали несколько обычных книг с крупными буквами. Она водила пальцами по страницам, её брови были сведены в милой гримасе концентрации.
— «In... prin-ci-pi-o...» — бормотала она, с трудом складывая знакомые на слух, но незнакомые глазу слова.
Увидев его, она вздрогнула и смущённо отвела взгляд, будто ребёнок, пойманный за неудачным уроком.
— Маэстро Торн... Я пытаюсь наверстать упущенное. Мир букв оказался сложнее, чем я думала.
— Позвольте помочь, — предложил он, и его голос прозвучал чуть более хриплым, чем он планировал.
Он сел рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать исходящее от неё тепло. Он взял её руку — её пальцы были удивительно нежными и ловкими — и начал водить её указательным пальцем по строчкам.
— «In principio creavit Deus caelum et terram...» — его голос, низкий и тёплый, звучал в тишине библиотеки, а её палец послушно скользил под его руководством.
Она не дышала, полностью поглощённая его прикосновением и звуком его голоса. Он чувствовал лёгкую дрожь, бегущую по её руке. Он описывал ей иллюстрации, рассказывал контекст, и она слушала, повернув к нему лицо, её слепые когда-то глаза теперь были широко открыты и полны жадного любопытства. В них отражался огонь из камина и его собственное лицо.