— Вы сегодня выглядите задумчивым, маэстро Торн, — томно заметила она, протягивая ему кубок с вином. Его пальцы намеренно задержались на её, и указательный палец провёл едва заметную линию по суставу. — Ваши карты не поддаются? Или что-то иное вас тревожит?
Габриэль взял кубок, чувствуя, как от этого мимолётного прикосновения по спине пробежали мурашки. Он выпил залпом, нуждаясь в храбрости.
— Карты — это просто бумага и чернила. Их можно исправить, — он повернулся к ней, его лицо было серьёзным. — А вот ошибки, совершённые в жизни… их не исправишь.
В её глазах вспыхнул интерес, смешанный с участием. Она положила руку на его колено. Маленькая, тёплая ладонь сквозь тонкую ткань бриджей жгла его кожу.
— У каждого из нас есть свои призраки, Габриэль, — прошептала она. — Иногда о них лучше говорить вслух. Чтобы они потеряли свою власть.
Он закрыл глаза, позволив тьме и теплу её руки унести его назад, в самое пекло его памяти.
— У меня была жена, — начал он, и его голос прозвучал хрипло и чуждо. — Её звали Эльфрида. Церковь осудила её за колдовство и сожгла на костре.
Амалия слегка сжала руку на его колене, но не убрала.
— Она была… ведьмой? — тихо спросила она.
Габриэль горько усмехнулся, глядя на пламя в камине, словно видя в нём отблеск того, другого огня.
— Я не знаю... Официально — да. Были свидетели, которые видели, как она заговаривала воду, как к ней ночью прилетала нечисть в образе чёрных кошек. Она была… недоброй женщиной. Злой, едкой. Она отравляла жизнь всем вокруг. И мне в том числе. — Он замолчал, подбирая слова. — Я... ненавидел её. Искренне, глубоко ненавидел. Её уродство — не внешнее, нет, она была красива. Её уродство было внутри. И, когда пошли обвинения, часть меня… ликовала.
Он посмотрел на Амалию, ища в её глазах осуждения, но нашёл лишь глубокое, бездонное понимание.
— Я был частью суда. Я не спорил. Я не искал оправданий. Я видел, как её уводят, и чувствовал… облегчение. Я думал, что избавился от монстра.
Он сглотнул ком в горле, его взгляд снова уставился в огонь.
— Но когда её привязали к столбу и поднесли факел… она не кричала от страха. Она не плакала. Она смотрела прямо на меня. И она… улыбалась. Эта её странная улыбка. И она крикнула мне на последок: «Смотри, муженёк! Смотри, как горит твоя любовь! И знай, что этот огонь будет гореть в тебе вечно!».
Он замолчал, дрожа. Прошло уже несколько лет, а он до сих пор слышал тот хриплый, полный ненависти крик, чувствовал запах горелой плоти и волос.
— И этот огонь горит во мне до сих пор, — признался он шёпотом. — Я никогда не узнаю, была ли она ведьмой на самом деле, или просто несчастной, озлобленной женщиной, которую я… которую мы все предали. Я сжёг её. Своим молчанием. Своей ненавистью. Я сжёг её, и теперь этот пепел навечно застрял в моём горле.
Слёзы текли по его лицу, но он не замечал их. Рука Амалии мягко легла на его щеку, повернула его лицо к себе. Её глаза были полны той же печали, что и у него.
— Иногда монстры носят человеческие лица, — тихо сказала она, стирая его слёзы своим пальцем. — А спасители приходят из тьмы... Возможно, ты был для неё монстром. А тот, кто поднёс факел… в её глазах был спасителем.
Её слова были не утешением, а горькой, отрезвляющей правдой. Он никогда не думал об этом с такой стороны.
— А что, если она была невиновна? — выдохнул он, и это был самый страшный вопрос в его жизни.
Её рука скользнула с его щеки на затылок, и она мягко притянула его голову к себе. Его лоб упёрся в её плечо. Он закрыл глаза, вдыхая её запах — лилий и спасения. Он дрожал, как в лихорадке, и она держала его, тихо укачивая, как ребёнка.
— Мы все носим свои ожоги, Габриэль, — прошептала она ему в ухо. Её губы почти касались его кожи. — Одни — снаружи. Другие — внутри. Ты боишься огня. А я… я боюсь тьмы. Той, что была до тебя.
Это была самая откровенная фраза, которую она когда-либо произносила. Признание в страхе. В уязвимости.
Он поднял голову. Его глаза были красными от слёз, но взгляд — ясным. Он видел её. Не графиню. Не подозреваемую. Не объект своего желания. А женщину. Такую же израненную, как и он.
— Я не дам тебе сгореть, — прохрипел он. — Никогда.
— А я не дам тебе забыть, что такое свет, — ответила она, и её губы наконец-то встретились с его.
Это был не страстный, голодный поцелуй, каким он себе его представлял. Это был медленный, печальный, исцеляющий поцелуй. Поцелуй двух одиноких душ, нашедших друг в друге тихую гавань посреди бури. В нём была горечь прошлого и сладкая надежда на будущее.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, она посмотрела на него своими бездонными глазами.