— Ты ищешь ведьму, Габриэль? — спросила она прямо, без укора.
Он посмотрел на неё — на её глаза, на её губы, припухшие от его поцелуя, на её руку, всё ещё сжатую в его руке.
— Нет, — честно ответил он. — Я ищу правду. Или спасение. Я уже и сам не знаю.
— Возможно, это одно и то же, — прошептала она и снова притянула его к себе, и на этот раз в её поцелуе была уже не печаль, а жаркая, всепоглощающая потребность залечить его раны и свои собственные — теплом кожи, вкусом вина и забытьём страсти.
6. Разоблачение
Их ночные встречи продолжались, с каждым разом становясь всё более страстными и откровенными. Но по мере того как Габриэль тонул в Амалии, сам замок, казалось, начинал тонуть в суевериях.
Однажды вечером они сидели в библиотеке. Амалия, расстроенная своей неспособностью быстро освоить чтение, с досадой отодвинула книгу.
— Я никогда не научусь! Это безнадёжно! — в её голосе прозвучали слезы отчаяния.
И в тот же миг пламя свечи на столе перед ними затрепетало и погасло, будто задутое невидимкой. Комната погрузилась в почти полную тьму. Габриэль замер, всматриваясь во внезапно сгустившийся мрак. Сердце его учащённо забилось — не от страха, а от профессиональной бдительности. Совпадение?
— Простите, — прошептала Амалия в темноте, её голос дрожал. — Я… я не сдержалась. Иногда мои эмоции… они слишком сильны.
Он зажёг свечу снова. Её лицо было бледным и испуганным. Он поспешил успокоить её, но зёрнышко сомнения было брошено.
На следующий вечер, проходя по длинной галерее, увешанной портретами предков Морнхагенов, он почувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд. Он обернулся. Это был портрет сурового мужчины в доспехах с фамильным гербом — ястребом, разрывающим змею. Глаза на портрете были написаны так мастерски, что казались живыми. И сейчас они смотрели прямо на Габриэля с холодным безразличием. Габриэль резко отвернулся, чувствуя всю абсурдность ситуации и лёгкий озноб. Это всего лишь игра света и его паранойя. Не более.
Но самым жутким был эпизод в её будуаре. Амалия стояла у трюмо, пытаясь сама уложить сложную причёску. Она отвернулась от него, чтобы взять шпильку, и в этот миг он мельком взглянул в зеркало. И увидел... Её отражение всё ещё смотрело на него! Оно не повторяло её движений. Оно застыло, и его выражение было иным — не мягким и задумчивым, как у настоящей Амалии, а скупым, внимательным и пронзительным. И в этих глазах отражался не свет комнаты, а глубокая, бездонная тьма. Мгновение — и видение исчезло. Отражение снова стало обычным, повторяя каждое движение графини. Габриэль отпрянул, по спине у него побежали мурашки. Он несколько раз моргнул. Усталость? Напряжение? Или…
Слуги лишь подтверждали его самые мрачные догадки, трактуя их по-своему. Горничная, дрожа, жаловалась на ледяные сквозняки в коридорах, которые возникали ниоткуда и выли в замочных скважинах, словно чьи-то голоса. Кухарка клялась, что слышала в пустом погребе тяжёлые, мерные шаги и лязг доспехов — «это его милость, старый граф, и после смерти не находит покоя и мучает бедную графиню!».
Но Габриэль, с его опытом, чувствовал иную природу этих явлений. Как будто в стенах замка поселилось нечто древнее и опасное, и наблюдало за всем с холодным интересом.
Однажды ночью ему приснился сон.
Ему снился тот самый костёр. Пламя лизало небо, толпа ревела. На вершине пиры из поленьев была привязана его жена, Эльфрида. Он видел её лицо, искажённое ненавистью.
— Смотри, муженёк! Горит твоя любовь! — кричала она, и её голос был единственным слышимым звуком в оглушительном рёве толпы.
Он пытался отвести взгляд, но не мог. И тогда он увидел, что черты её лица начали меняться. Облик Эльфриды расплывался, как воск от жара. А из-под него проступало другое лицо. С идеальными, тонкими чертами. С губами, полными и алыми. С кожей, белой как жемчуг.
Это было лицо Амалии.
Её глаза, огромные и бездонные, были широко открыты от ужаса. Она не кричала от ненависти. Она молчала и смотрела на него с немым укором, с бесконечной болью.
— Нет! — закричал во сне Габриэль. — Нет, не она! Я ошибся!
Но было поздно. Человек в рясе инквизитора подносил факел. Пламя с жадным треском охватило её платье, её волосы. И в тот миг, прежде чем огонь поглотил её полностью, выражение ужаса на её лице сменилось на то самое, древнее и безразличное, что он видел в зеркале. А её голос, уже не её, а низкий, скрежещущий, прошил кошмарный сон: «Смотри, инквизитор... Смотри, как горит твоя новая любовь...»