Габриэль чуть не закричал от этого открытия. Её не просто продали. Её передали новому хозяину вместе с «инструкцией» по издевательствам.
Он почти швырнул дневник и схватился за бумаги лекаря. Это были сухие, лаконичные отчёты, но после дневников они были ужаснее любых дьявольских заклинаний.
«...23 октября. Вызов в замок. Графиня Амалия. Многочисленные гематомы на спине и бёдрах. Следы удушения. Отказывается говорить о причине. Граф присутствовал, заявил, что жена "неуклюжа и упала с лестницы"...»
«...15 декабря. Вызов в замок. Графиня Амалия. Вывихнутое запястье, рассечённая бровь. Граф раздражён, требует "поставить её на ноги к рождественскому приёму"...»
«...3 марта. Графиня потеряла ребёнка на третьем месяце. Причина — тупая травма живота. Граф приказал никому не разглашать...»
Последняя запись была датирована днём перед смертью графа: «...Графиня. Глубокая рваная рана на щеке, вероятно, от перстня. Потеряла много крови. В бреду повторяла: "Хватит. Больше никогда. Я всё сделаю"...»
Бумаги выпали из ослабевших пальцев Габриэля и разлетелись по полу. Он отшатнулся от потайной ниши, будто от раскалённого железа. Его колени подкосились, и он рухнул в кресло покойного графа, зажав голову руками.
В ушах стоял оглушительный гул. Перед глазами стояли образы: испуганная слепая девочка, к которой в постель приходит монстр; та же девушка, переданная, как вещь, другому монстру вместе с руководством по её «использованию»; избитая, окровавленная женщина, теряющая своего ребёнка…
«Монстры…» — прошептал он сам себе, и это слово наполнилось новым, чудовищным смыслом. — «Настоящие монстры носят человеческие лица...»
Он понял мотив. Он понял ВСЁ. Это не была жажда власти или богатства, красоты или зрения. Это был акт абсолютного, предельного отчаяния. Существо, растоптанное, разорванное, лишённое всего, включая надежды, у которого не осталось никакого выхода, кроме как призвать силу, способную остановить его мучителей навсегда.
Его долг, его присяга Церкви, его вера — всё это померкло, рассыпалось в прах перед лицом этой простой и ужасающей правды. Он не видел больше ереси. Он видел акт высшей, пусть и ужасной, справедливости. Он видел крест, на котором распяли невинную, и молот, который она в отчаянии схватила, чтобы с него слезть.
Его сердце разрывалось на части. Инквизитор в нём кричал о кощунстве, о грехе, о долге. Но мужчина… мужчина, влюблённый в эту израненную женщину, видел лишь её боль. И его сердце истекало кровью за неё. За ту девочку, которой она была. За ту женщину, которой ей пришлось стать.
Он поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, которых он не чувствовал. Он смотрел на портрет сурового графа на стене, и в его душе не было ни страха, ни ненависти. Только леденящая, всепоглощающая ярость. Ярость за неё. И бесконечная, всепрощающая жалость.
Он не знал, как теперь смотреть ей в глаза. Что он мог сказать? «Я прощаю тебе твой договор с дьяволом, потому что твои мучители были хуже»? Нет.
Он понял, что его миссия здесь закончена. Расследование завершено. Он нашёл свою истину. И она была страшнее любого колдовства. Теперь ему предстояло сделать выбор. Не между долгом и любовью. А между законом и справедливостью.
И он уже знал, какой выбор сделает.
8. Последняя Ночь
Весть пришла с наступлением сумерек. Гонец — молодой послушник из местного монастыря, лицо его было бледным от страха и дорожной пыли. Он передал Габриэлю маленький, туго скрученный свиток, опечатанный знаком Святой канцелярии.
«Брат Габриэль. Ответа не последовало. Опасения подтверждаются. Отряд выдвинулся. Будет на месте через три дня. Да поможет тебе Господь.»
Три дня. Семьдесят два часа. И всё кончится.
Габриэль сжёг записку в пламени свечи и смотрел, как пепел её рассыпался на столе. Теперь он знал, что делать. Не как инквизитор. Как мужчина.
Он нашёл её в будуаре. Она стояла у окна, глядя на первые звёзды, которые её недавно прозревшие глаза видели с такой ясностью. Он подошёл сзади, обнял её, прижался губами к её виску.
— Что-то случилось? — тихо спросила она, почувствовав напряжение в его объятиях.
— Всё хорошо, — солгал он, развернув её к себе лицом. — Просто я… я нуждаюсь в тебе. Сейчас. Как никогда раньше.
Его поцелуй был не просто страстным. Он был голодным, отчаянным, в нём была вся ярость и боль, что он испытывал. Возможно, это была их последняя ночь. Она ответила ему с той же страстью, вцепившись пальцами в его волосы.