— Что она сказала?
— Она! Ох, Гарри. Расскажи мне. Я ведь ждала. Что-то случилось. Расскажи. Ты совсем ничем со мной не делишься. Ты так непохож на себя прежнего.
— Поведай мне о Нервине. Что она сказала? Шарлота, не таи ничего. Неужто я настолько отличаюсь от прежнего Гарри?
Она испуганно вцепилась в мою руку и посмотрела мне в глаза.
— Ох, и ты еще спрашиваешь? Ты ни разу не засмеялся. Ты печален, ты бледен, кажешься каким-то опустошенным и обессиленным. Всё бормочешь что-то себе под нос. Ты совсем не тот, что прежде. Дело в этой Нервине? Я сначала подумала, что она влюблена в тебя, но это не так. Она хотела знать всё о тебе и о нашей любви. Она была так заинтересована… В чем же угроза?
Я не ответил.
— Ты обязан сказать. Это кольцо? Она сказала, ты должен отдать его мне. Что оно такое? — она не отступала.
— Она об этом просила? Сказала тебе выпросить кольцо? Моя дорогая, ответь, — спросил я, — будь дело в кольце, будь оно столь зловещим, что я был бы за мужчина, если бы отдал его той, кого люблю?
— Оно мне не навредит.
Но я не согласился. Что-то не давало мне этого сделать. Это была лишь уловка, чтобы вырвать у меня кольцо. Весь этот разговор навязчиво отдавался в ушах, звучал как-то искаженно, призрачно. Голос Уотсона ни на секунду не смолкал в моей голове. У меня все еще была толика смелости и силы воли. Я неотступно держался своего.
То были печальные три часа. Бедная Шарлота! Никогда этого не забуду. Самая трудная задача на свете — отвергать того, кого любишь.
Она вросла в мое сердце и завладела им полностью. Она держала меня нежно, едва не плача. Я не мог ничего ей рассказать. Ее женское чутье предвещало беду. Я так и не поддался ее слезам. Когда я поцеловал ее на прощание, она не произнесла ни слова, но взглянула на меня глазами, полными влаги. Из всего, что мне пришлось перенести, это было тяжелее всего.
Глава XVII
Овчарка
Возвращаясь в город на следующее утро, я забрал с собой собаку. То была странная прихоть, послужившая, тем не менее, началом цепи значимых событий. Я всегда был большим любителем собак, а сейчас мне было одиноко. Между псом и его хозяином есть связь. Описать ее невозможно — она уходит корнями вглубь нашей натуры. Мне предстояло еще многое узнать.
Это была австралийская овчарка рыжеватого с черным окраса и от рождения коротким хвостом.
Что за сила кроется за инстинктами? Как далеко она простирается? Я подозревал, что собака будет недосягаема для зловещего притяжения, что не отпускало меня.
К счастью, Джером тоже души в собаках не чаял. Он как раз читал и поднял глаза, когда я вошел, ведя на поводке Куин. Она сразу поняла, что он за человека: когда детектив наклонился погладить ее, она завиляла обрубком хвоста, всем своим видом выражая зарождение горячей привязанности. Джером читал «Эволюцию материи» Лебона. Изучение этой тайны завело детектива в бездонные глубины умозрительных рассуждений; он превратился в сущего эрудита. Поздоровавшись, я отцепил Куин от ошейника и позволил ей свободно осваиваться в доме, пока сам рассказывал о том, что произошло. Детектив отложил книгу и уселся поудобнее. Собака немного подождала, не погладят ли ее еще раз, и, не дождавшись, принялась обнюхивать комнату. В этом, разумеется, не было ничего необычного. Я не обращал на ее действия ни малейшего внимания, а вот детектив — да, и очень пристальное. Пока я излагал ему происшедшие события, он улавливал каждое движение собаки. Внезапно он предупреждающе поднял палец. Я обернулся.
Куин рычала — гортанно и подозрительно. Она стояла примерно в футе от портьер, что отделяли библиотеку от другой комнаты — той самой, где мы потеряли Уотсона и где у Джерома на руках умерла старушка. Она напряглась, выпрямилась, одна передняя лапа вкрадчиво поднята, короткий хвост трубой, шерсть на спине встала дыбом. Низкий рык повторился. Я поймал взгляд Джерома. Это было необычно.
— В чем дело, Куин? — спросил я.
При звуке моего голоса она помахала хвостом и обернулась, после чего шагнула в проем между занавесями. Она успела просунуть туда только голову, после чего отшатнулась. Ее зубы обнажились в оскале.
Она замерла, встревоженная и готовая действовать. Почему-то мне стало от этого не по себе. Она была смелой собакой, ничего не боялась. Детектив подошел к ней и раздвинул шторы. В комнате было пусто. Мы переглянулись. Что она такого почувствовала? Как далеко простираются ее инстинкты? Наши глаза ничего не могли уловить, в отличие от собачьих — ее глаза блестели от ненависти, страха, ужаса; всё ее тело словно окаменело.