Но со временем можно привыкнуть почти ко всему. Немало ночей минуло без единого происшествия, пока не произошло еще кое-что.
Она была темной, необыкновенно темной: ни луны, ни звезд. То была одна из тех ночей, чей мрак глубже чернильного. Не знаю, что именно меня разбудило. В доме было до странного тихо; воздух казался напряженным. Стояло лето, так что, быть может, дело было в жаре. Знаю только, что я неожиданно проснулся и заморгал в темноте.
Дверь была открыта, и я слышал, как тяжело дышит детектив в соседней комнате; на сердце у меня было неспокойно. К страху и одиночеству я привык, но это было другое. Возможно, это было предчувствие, не уверен, однако помню, что я был ужасно сонный.
Я зажег спичку и бросил взгляд на свои часы, что лежали на конторке — они показывали без двадцати пяти минут час. Мертвая тишина: ни голоса Куин, ни шороха с улицы. Я снова лег и провалился в дрему. Стоило мне снова уснуть, как я уловил размытое подобие звука — гортанного, жалобного, пугающего… вот он вдруг перешел в бессвязный грохочущий бред… мне это снилось. Я рывком проснулся. Меня звали. Это был Джером.
— Гарри!
Я испугался. Казалось, что-то потянулось за мной из мрака. Я сел на кровати, но не ответил. В этом не было нужды. Бессвязность моего сна была лишь наружной. Библиотека располагалась этажом ниже, и я слышал, как собака ходит взад-вперед, слышал, как она рычит. Рычит? Именно так. Она словно пыталась запугать кого-то.
Так Куин никогда не рычала, в этом я был убежден. Я различил, как она отскочила от занавеса. Она залаяла — до такого прежде не доходило. Потом вдруг бросилась в соседнюю комнату… раздался злобный отрывистый лай, визг… мешанина звуков… я мог представить, как она прыгает… на что? Внезапно я выскочил из постели. Лай стал тише, слабее, еще слабее… и вот совсем затих вдали.
В темноте я не могу отыскать выключатель. Я столкнулся с Джеромом. Мы оба были совершенно сбиты с толку. Какое-то время мы не могли найти ни спичек, ни включателя, чтобы зажечь свет. Но вот наконец-то — ни я, ни Джером никогда не забудем этого мига, поскольку он был неподвижен (одна рука поднята, глаза широко открыты) — дом наполнился звуком: густым, дрожащим, манящим. Это был колокол.
Я бросился к лестнице, но Джером был быстрее. Мы в три прыжка оказались у библиотеки и включили свет. Звон понемногу стихал. Мы сорвали занавес и вбежали в комнату. Там было пусто!
И собаки тоже не было. Куин пропала! В приступе бессильного горя я принялся звать ее и свистеть. Это было невыносимо. Бедная, смелая овчарка! Увидев врага, она бросилась прямо на него.
То была последняя ночь, которую Джером провел со мной. Мы так и не легли до утра. Уже в тысячный раз мы обошли весь дом, осмотрели его весь до мелочей — бесполезно. У нас было только кольцо. По предложению детектива я поднес к голубому камню горящую спичку. Всё было так же, как и в прошлые разы: синева исчезла, потом изображение словно углубилось куда-то вдаль по матовым коридорам. И вот из тумана возникли тени: двое человек — Уотсон и профессор… и моя собака.
Можно было различить только головы пленников, но собака была вся на виду. Она сидела, свесив язык, словно на пьедестале, с тем мягким, умным выражением морды, какое бывает только у австралийских овчарок. Вот и все… совсем все. Если мы надеялись узнать что-то с ее помощью, то нас постигло разочарование. Вместо того, чтобы проясниться, положение только усугубилось.
Как я уже сказал, то была последняя ночь, когда моим соседом был Джером, но тогда я этого еще не знал. Джером вышел куда-то рано утром. Я отправился спать. При солнечном свете было не так страшно.
Теперь я был уверен, что опасность имеет пределы. До тех пор, пока я держусь подальше от этой комнаты, бояться нечего. И тем не менее, что-то в ней влекло. От самого этого дома веяло чем-то неуловимым и загадочным. Спал я скверно. Мне было одиноко, на меня давило чувство отрезанности от всего мира. После полудня я вышел на улицу.
Я уже упоминал случай с проводником. В тот день я мог убедиться в своей оторванности от мира — она была поразительной. Учитывая, в каком я был состоянии и что повидал, это почти что повергло меня в ужас. Тогда-то я и подумал впервые о том, чтобы написать Хобарту, но решил, что смогу выстоять. Полная неожиданность происходящего натолкнула меня на размышления. Я подумал об Уотсоне. Это была последняя стадия: слабость, безжизненность, вялость! А ведь вначале он был куда сильнее, чем я!