— Не сейчас. Ни слова объяснений, пока… Который час? — прервав себя, спросил Уотсон.
Ему ответили. Он заговорил быстро, с потрясающей силой и решительностью, с выражением, которое не оставляло сомнений в его искренности.
— Итак, у нас есть пять часов! Нельзя терять ни секунды. Делайте, что я скажу, и отвечайте на вопросы! — Затем: — Мы не можем потерпеть неудачу; одна осечка — и весь мир сгинет… канет в неизвестность! Включите свет.
В личности, в горячей поспешности этого человека было что-то, что отметало всякие мысли о сопротивлении. Из «Слепого пятна» вместе с ним вышла мощная энергия, ускоряющий толчок, придававший Уотсону скорость, уверенность и решимость. Что-то подсказывало им, что наступил судьбоносный момент.
Уотсон продолжал:
— Во-первых: Хобарт Фентон сам открыл «пятно»? Или это был просто промежуток? Под «промежутком» я имею в виду — открылось ли оно случайно, как когда захватило меня и Гарри? Что именно сделал Хобарт? Скажите мне!
Это было единственное, что он хотел знать. Но что они могли ответить? Впрочем, доктор Маллой рассказал о проделанной Хобартом работе всё, что знал; его провода и аппарат теперь представляли собой не более чем бесформенную массу оплавленного металла. Не уцелело ничего, кроме голубого камня и мелкого красного камушка.
— Понятно. А этот красный — вы, я полагаю, нашли его, когда копались в подвале?
Откуда ему было это известно? Доктор Хансен принес этот до странного тяжелый голыш и положил его на ладонь Уотсона. Новоприбывший коснулся его пальцем и потратил какую-то секунду на изучение, после чего поднял взгляд.
— Это тот, что помельче, — заметил он. — И вы нашли его в подвале. Это большая удача. Был один шанс на тысячу, что «пятно» откроется. Но мне невероятно повезло — оно меня выпустило. И с Божьей помощью и собственной смелостью мы сможем открыть его снова на достаточно долгий срок, чтобы вызволить Хобарта, Гарри и доктора Холкомба. Потом… мы должны разрубить эту цепь, мы должны уничтожить проход, должны закрыть «Слепое пятно» навсегда!
Ничего странного, что они понятия не имели, о чем это он. Доктор Хансен решил вмешаться, задав весьма резонный вопрос:
— Мой дорогой Чик, что там, внутри «пятна»? Мы хотим знать!
Но ответил не Уотсон. Ответила мадам Ле-Фабр.
— Духи, конечно же.
Уотсон внезапно рассмеялся и сказал, в свою очередь:
— Моя любезная леди, знали бы вы, что знаю я и что обнаружил доктор Холкомб, то сперва задали бы СЕБЕ пару вопросов. Как знать, может, вы и сама — дух!
— Что? — задохнулась она. — Я — дух!
— Именно. Но на расспросы нет времени. Потом… но не сейчас. Пять часов, и мы должны…
Кто-то вошел в дверь. Это был Джером. Увидев Уотсона, он остановился, стиснув зубами окурок сигары. Его серые глаза осмотрели бывшего соседа от макушки до кончиков кожаных туфель.
— Вернулись? — спросил он. — Что выяснили, Уотсон? Видать, неплохо у вас там было с кормежкой!
И Джером указал большим пальцем на подвал. Не в его суровой натуре было давать волю восторгам; этим его приветствие и ограничилось. Уотсон улыбнулся.
— Кормили неплохо, Джером, а вот общество могло быть и лучше. Вы-то мне и нужны. У нас не так много времени, некогда болтать. Вы еще поддерживаете связь с Бертой Холкомб?
Детектив кивнул.
Уотсон занял кресло, столь таинственно оставленное Фентоном, и потянулся за бумагой и карандашом. Раз или два он останавливался, чтобы подвести черту, но преимущественно вел какие-то подсчеты. Он то и дело сверялся с бумажкой, которую достал из кармана. Закончив, он провел ладонью по тому, что только что написал.
— Джером?
— Да.
— Вы больше, как я понимаю, не связаны с центральным управлением. Но… вы сможете достать людей?
— Если понадобится.
— Они вам понадобятся! — только тут Уотсон заметил военную форму генерала Хьюма. — Джером, сможете приставить к этому офицеру охранника?
Это было необычно и в то же время совершенно неожиданно. Тем не менее, что-то в голосе Уотсона не давало возразить, отметало любой отказ. И все же генерал, пусть и скептик, исключительно в силу привычки начал ворчать:
— Мне кажется, Уотсон, что вы…
Вряд ли кто-либо из присутствовавших когда-нибудь это забудет. Некоторые люди рождаются хозяевами положения, иные ими становятся — с Уотсоном было и то, и другое. Он был решителен, властен и непоколебим. Он направил свой карандаш на генерала.
— Вам КАЖЕТСЯ! Генерал, позвольте спросить: будь на кону безопасность вашей страны, стали бы вы колебаться, прежде чем бросить подкрепления на амбразуру?