Потом он обратил внимание на стены комнаты. Они были выполнены симметрично; сомкнутые — если использовать архитектурный жаргон — или изогнутые так, что радиус углов был куда больше обычного, доходя до четырех-пяти футов, и человек среднего роста не смог бы стоять у стены, не сгибаясь. Там, где изогнутая часть переходила в прямую стену, вдоль последней тянулось лепное украшение, которое, словно пристенная полка, служило подставкой для висевших картин.
Уотсон насчитал их четыре штуки. Он инстинктивно почувствовал, что они могут дать ценную подсказку насчет того, куда он попал. Ибо, хоть слегка прояснившийся рассудок и подсказывал ему, что он точно угодил в «Слепое пятно», больше ему ничего не было известно. Где он? Что поведают рисунки?..
Первый был прямо у него перед глазами. Размером примерно два на три фута, вытянутый горизонтально, он скорее походил на пейзаж, чем на портрет. Уотсона так горячо заинтересовало содержание работы, что он даже не обратил внимания, была ли она выполнена вручную или механически. Потому что на ней была изображена облаченная в очень легкое платье девочка десяти-двенадцати лет, увлеченная буйной возней с существом самого необыкновенного вида. Именно это животное делало картину такой замечательной; в пейзаже не было совершенно ничего особенного, равно как и в технике живописи. Для Уотсона самым удивительным был зверь. Это был олень, безупречный и прелестный, но карликовых размеров. Он едва ли достигал фута в высоту и показался Уотсону самым утонченным созданием на его памяти. Каждая черточка в его телосложении была тщательно продумана — изящные копытца, хрупкие ноги, гладкая шерстка и маленькая голова с ветвистыми рогами. Миниатюрный белохвостый. Всё это, собранное вместе, походило на сказочный сон заядлого охотника.
Чик сел на кровати, чтобы разглядеть его поближе, и тут же упал обратно из-за легкого головокружения. Он закрыл глаза.
Вскоре он принялся изучать остальные картины. Две из них были цветочными этюдами. Уотсон и сам не знал, что больше сбило его с толку — сами растения или емкости, в которых они стояли. Ибо вазы походили на большие круговые чаши, широкие в разрезе и с ручками по обе стороны. Цвет их был ему незнаком. Что касается цветов, то на одном этюде их было шесть, и больше всего они походили на крупноцветные хризантемы. Но окрас у них был совсем другой, да и тычинки были широкие и полосатые, что придавало цветам вид совершенно самобытный. Во второй вазе было несколько экземпляров разных видов, ни один из которых не удалось опознать.
На противоположной части комнаты оказалось нечто вполне знакомое. На первый взгляд это выглядело как просто корзина с котятами в черно-белых тонах — нечто вроде пастели и в то же время напоминающее сепию. Однако рядом с корзиной лежала ложка, один конец которой покоился на краю блюдца. Именно размер ложки привлек внимание Чика — точнее, размер котят, каждый из которых мог бы уютно устроиться в ее черпаке! Соответственно, если бы это была обыкновенная столовая ложка, то котята должны были уступать в размере самому мелкому мышонку.
Чик оставил картины. Вскоре он задумался над вопросом времени и решил, что, сколько бы сейчас ни было часов, еще должно быть светло. В одной из стен комнаты было большое овальное окно из материала, который мог бы сойти за стекло, но замерзшее, не позволявшее разглядеть что-либо снаружи. Зато оно пропускало внутрь немало света.
Прямо напротив окна находился дверной проем, где вместо двери висел занавес. Он был сделан из прозрачного материала, но его темно-бордовый оттенок полностью скрывал всё, что могло за ним прятаться.
Чик ждал и вслушивался. До этого момента он не уловил ни звука. Не было даже этого слабого, расплывчатого гула в отдалении, который мы привыкли считать тишиной. Он не сомневался в том, что очутился внутри «Слепого пятна», но насчет того, где именно это место находится, знал не больше прежнего. Он мог лишь с уверенностью сказать, что лежит на кровати в каком-то здании. Где и чем было это здание?..
Только сейчас он заметил шнур, свисающий с потолка. Он заканчивался дюймах в шести от его головы. Чик потянул за него. В ответ он услышал слабый, мелодичный перезвон где-то вдали. Чик попытался проанализировать звук. Он не был похож на колокольный звон; быть может, слово «звяканье» подошло бы лучше. Чик решил, что звук можно условно отнести к ноте «ре» первой октавы.
Мгновение спустя он услышал шаги за завесой. Они были очень мягкими, легкими и неторопливыми; почти в тот же миг тонкая белая рука отодвинула полог в сторону.