— У Вас не было желания что-то изменить? Попробовать продолжить эти отношения?
— Мне казалось, что они не могли существовать вне тех каменных стен. У нас не должно было быть грустных прощаний, обид, неловких взглядов, пьяных звонков, клишированных фраз из разряда: «дело не в тебе». Это всё должно было закончиться так же, как и началось — само по себе.
— Вы не интересовались у мистера Моретти, чего ему хочется? Не думали о его чувствах, отношении к Вам? — его ничего не выражающее лицо и такой привычный холодный тон успокаивали: я точно знала, что меня здесь не осуждают.
— Нет.
— Почему? — он чуть сощурил глаза, в очередной раз напоминая хищника, что прямо сейчас нападет на свою жертву.
— Я не думала, что кто-то способен относиться ко мне всерьез, — больно закусив нижнюю губу, — мне нужно покурить.
Психотерапевт удовлетворенно кивнул и расслабленно откинулся на кресло, щелкнув кнопкой ручки.
— Можете захватить, —
он указал ладонью в угол кабинета, где располагалась подставка для зонтов, — там всё ещё льёт.
— Благодарю, очень любезно с Вашей стороны.
«Кто в своём уме будет покупать отдельную урну под зонт? У меня нет ни одного такого знакомого».
На полу валялась смятая мной заплаканная салфетка. Я осторожно подняла её и сунула в карман, немного стыдясь своих эмоций.
— Благодарю, — теперь это уже говорил доктор с явной улыбкой в голосе, — очень любезно с Вашей стороны.
5 — хрупкие пласты
Понедельник. Сейчас.
Бушующий ветер пробирал до костей, помогая холодному ливню пробираться под зонт. Не сказать, что любезность Солсбери была лишней, но от мокрой одежды она меня явно не спасёт.
На улице не было никого.
Пик рабочего времени и непогода: каждый уважающий себя человек восседал либо за рабочим столом, либо расслаблялся в уютной кровати. И только я в который раз пыталась поджечь проклятую сигарету, чей редкий огонь сбивался под натиском воющей бури.
Это раздражало: пытаться подкурить в такую погоду, удерживая зонт на весу — настоящая отвага вперемешку с глупостью. Ветер помчался прямо на меня, вывернув зонт в обратную сторону.
— Чёрт возьми, — выругалась я на всю пустынную улицу, пытаясь перебить шум ливня, — никотиновую тягу мне сегодня не утолить?
Новый стихийный толчок, и зонт пуще прежнего беснуется: выворачивается и вылетает из пары спиц. Ткань падает в лужу, а за ней и вся моя сегодняшняя пачка сигарет.
Чувствую, как в венах закипает злоба: соединяется с раздражением и хочет уничтожить всё на своём пути, но мне нужно держать себя в руках. Да и что я сделаю на улице? Покричу?
Пытаюсь поднять мокрую пачку в надежде, что хоть одна сигарета уцелела от воды. Напрасно. Табак испорчен. С размаху швыряю её в сторону и раздраженно бью по луже ногой. Боль тут же отдает в ступню, и я громко матерюсь. Мокрая штанина неплохо охлаждает внутренний пыл.
Под козырьком клиники стоит доктор Солсбери и с интересом меня осматривает.
— Ну, давайте, — вдруг кричу я, — скажите мне, что я чокнутая и больная. Мне не стыдно за то, что Вы увидели. У меня утонули чёртовы сигареты, я на взводе. И Ваш зонт мне не помог!
Он наклоняет голову, пытаясь скрыть смех, но ничего не выходит. Я плохо вижу выражение его лица, но улыбка сразу бросается в глаза — искренняя, широкая. Солсбери подзывает меня рукой к себе, под козырек. В целом, других вариантов-то и нет.
— Угощайтесь, — он протягивает свою ментоловую отраву, — не уверен, что Вам понравится, но…
— Я такие и беру, — перебиваю и беру две сигареты, глазами выбирая подходящее место неподалеку.
— Останьтесь здесь, — он подкуривает себе и подзывающим движением приглашает разделить пламя зажигалки.
Мне хочется возразить, но потребность сильнее. Наклоняю голову ближе и плотно затягиваюсь, расслабленно прикрывая глаза. Кровь насыщается и мне становится лучше.
— Здесь нельзя курить, — прихожу в себя и киваю на предупреждающий знак на двери клиники.
— Верно, такое разрешено только персоналу, — он смотрит на мои выкинутые сигареты и снова улыбается, — Вам сегодня повезло.
Никотиновое удовольствие резко сменяется стыдом. Он неприятно укалывает в голову и выбивает почву из под ног. Мокрая от лужи штанина заставляет мёрзнуть. И тут я понимаю, что рядом сэтимчеловеком чувствую себя глупой: чересчур инфантильной, слишком несдержанной и несобранной для своих лет.
Вроде бы он не делает для этого ничего такого, но один вид его спокойствия и безучастность ко всему миру, вызывает во мне глубокое ощущение собственной никчемности.